Ты чувствуешь моё сердце?

      Саске скрипнул зубами и ещё сильнее ударил кулаком в бойцовскую грушу. Сильнее, быстрее, не жалея рук и выложенных эмоций. Отрабатывая удар за ударом, стараясь соблюдать цепочку повторений и не сбиваться с последовательности, остро чувствуя, куда стоит прицелиться в следующую точку на поверхности. До сбитого дыхания и невозможности вдохнуть, лишь маленькими урывками, до желания сжечь накопившееся в чётких ударах по материалу.       Чтобы крики рвались из горла, и пот заливал глаза. Чтобы ушло жгущее внутренности раздражение, и кислота злости не потопляла мозг. Чтобы за каждым нанесённым ударом он уничтожал из себя эту гниль.       До бешено стучащего сердца больно было признавать.       Казалось, что силы не иссякали, а лишь наоборот набирали энергию из всего вывернутого его души. Словно осколки, которые загнали ему в мозг, наконец, переработались и стали частью его, не причиняя боли. Он должен был смириться.       Саске нападал и нападал, разрывая внутри себя обречённые на погибель связи, которых уже и не было в помине. Он старался их изгнать из себя, чтобы не было удушающих мыслей и несбыточных надежд. В желании осознать, насколько его жизнь бесполезна, а он — бессилен.       Чтобы за каждый удар по предмету Учиха получал с такой же силой отдачу. Чтобы он не просто отдавал на алтарь боли свои сдохшие мечты, в надежде погибели тех под прессом, от ударов его стопы и сильных кулаков. — Мне жаль, брат.       Убитые не встают, не отдают свои сердца тьме. Они отдают их Смерти, но его она вернула, не приняв подарок, когда он забежал в горящий дом и наглотался душительно чёрного дыма. Его вытаскивал на руках мужчина, спеша скорее донести до скорой. Ему было обидно за непринятый дар, за непринятое его сердце Смертью.       Солёный пот заливал глаза, заставляя сжимать их до блядских звёзд в темноте его сраной никчёмной душонки. Заставляя бить вслепую, не боясь навернуться. Ему нужно наполнить себя пустотой, вынести из своего тела чертовски тяжёлую ношу.       Зубы скрипели, как будто он испытывал самую мощную агонию из всех пережитых в жизни, словно его мышцы выкручивали, а по телу водили зажжёнными сигаретами, пока грудь разрезали наживую.       Крик вышел отчаянным и громким. Такой, словно он вспомнил, за что боролся до этой точки его жизни. Что потерял, проиграв ебучей жизни, не дойдя до комнаты родителей в его доме, не успев нажать на ручку. — Я люблю тебя, мама.       «Ненавижу себя, ненавижу! Ненавижу!» — ножом по сердцу за угасшие глаза в тот момент на кострище вместо его дома. Ни бледных нежных рук, ни тёплого взгляда, ни самых близких объятий — ужасающий, до самых малых частичек его организма, кашель, заполняющий ещё живые лёгкие.       Прощальный взгляд, такой печальный, что ему до сих пор кажется, что это подсознание придумывает его каждый раз, ведь Саске не дошёл до двери родительской спальни.       Тупая жгучая боль, переполнявшая всё тело, переливающаяся из краёв его самообладания. Тупое негодование. Ненависть, убивающая в нём всё живое. Настоящая, чтобы он испытывал реальные муки. Чтобы из-за ударов по груше лопнула кожа. Чтобы защитные повязки стали бесполезной тряпкой, а кровь начала пропитывать белую ткань.       Не замечать. Он заслужил. — Прости меня, отец. — Я не заслужил быть живым!       Крик раненого сердца. Крик громкой боли. Крик самых сильных разрушенных надежд. Крик из самых тёмных глубин его нутра. Крик — ублюдочная безысходность, разочарование.       Саске схватился за волосы, вплетая в мокрые патлы начинающие ужасно ныть пальцы. Заставил себя согнуться лицом к себе в колени, чтобы кричать, кричать, кричать. Не плакать. Орать такой дурниной, чтобы в душе осталась сожжённая рана. Зашитая, не открытая и кровоточащая, заставляющая его подниматься каждый раз в бессилии, чтобы снова набить своё тело до изнеможения. — Я не хочу так жить!       Словно лёгкие забыли, что такое дышать. Словно они забыли, что надо вдохнуть. Словно дым, наполнивший его лёгкие, как на его глазах заполняла блядская копоть чужие. Его последний брошенный взгляд в неисполненной надежде. — Это не победа! Это поражение! Это блядская несправедливость!       Его крик подобен умирающему в самых страшных муках зверю. Крик, который разрезает нейронные связи, пока те теряют отмирающие клетки внутри. Который превращает его в бесконтрольную гноящуюся боль, разбрызгивающую повсюду блядское разочарование. Боль от обиды, боль на себя, боль от родных.       Груша сдаётся под напором. Она отклоняется от каждого выпада назад, а Учиха ловит её и заряжает сильнее, чтобы над ней цепи, вколоченные в потолок, дрожали от натиска. Чтобы не только сердце заливалось горем утраты, чтобы не только он умирал в самых страшных муках совести.       Он их не спас.       Он был ничтожен всегда, но сейчас его состояние достигло своего апогея. Саске не хотел такой судьбы, не хотел, чтобы всё так кончилось.       Он не был виноват.       Когда дыхание окончательно сбилось, а силы в момент покинули его, ноги буквально подогнулись и опустили его на пол. Они заставили удариться коленями с такой силой, что его внутренности будто содрогнулись. Учиха не мог стоять даже на коленях. Поражённый, униженный судьбой, вогнанный тяжестью жизни в самую грязь. Она наполняла его вокруг самым глубоким сожалением и смертельным ядом, который копился в таких размерах, что даже тело не могло это вывозить.       Но Саске не переставал бросать себе вызов, он должен был стать лучше. Стать сильнее. Даже если это будет в блядский ущерб себе, он это переживёт. Как пережил смерть всех своих близких, сгоревших на его глазах.       Тело наливалось, словно волнами, свинцовой тяжестью, но желание доработать, выложиться ещё больше, чем на сто, ещё лучше, чем он мог, раздражало. Оно вынуждало подниматься, заставлять себя при обмороках стоять до последнего на своих ногах, чтобы завершить этот ритуал приношения своей боли на алтарь своей кончины.       Его сжирали эти мысли, он был окружён ими, загнанный в клетку из костей. Те дребезжали, его кости дребезжали, когда он отбивал о стену все свои руки и ноги. Когда те становились синюшными и опухшими, наполненные такой ужасающей болью, что он в судорогах просыпался и засыпал, не имея возможности игнорировать их. Эти мысли зудели на подкорке мозга, поэтому Саске вставал за этот вечер снова и снова, игнорируя абсолютное бессилие. Ему хотелось прекратить навязчивые мысли, они его сжирали.       Минутная передышка застала его врасплох, успокоив дыхание и пульс, — ему всё не хотелось вставать, его тело молило о пощаде и прощении за прошлые поступки. За невозможность в будущем и настоящем изменить прошлые вещи, не поменять ход времени. Саске не мог взять и обернуться назад, чтобы и самому забежать в тот злосчастный дом и умереть в бьющих тело спазмах. Его тело требовало свежего душа и мягкой постели, мышцы больше не выдерживали. Саске не выдерживал.       Разум, вопреки мольбам, стенал о перегрузке, о перезагрузке. Постоянные размышления его выводили из себя, заставляли всё больше и больше накручивать себя. Они доводили его до крайней точки, когда за чересчур грубые слова он не мог уже ручаться.       Его близкие друзья один за другим покидали его, они не могли остаться и утереть текущую с его рук кровь. Они не могли дать нашатырь, когда он терял сознание и крючился от невыносимых колик в груди и животе. Они отказались от него, прося остановиться, пока не уходили. Окончательно и безвозвратно. Просто-напросто теряясь в серой толпе, которую Учиха и не хотел принимать за людей. Масса тел, абсолютно растерянная из-за рутины, погрязшая в своих собственных мыслях, она казалась ему бесцельной. Она казалась ему по-своему живой, без таких тяжёлых воспоминаний, которые каждый день его умоляли покончить с собой. Он не слушал свои мысли, закрывал руками уши и отнекивался — Саске не такой.       Учихе хотелось остудиться, чтобы вырваться всему тому, что копилось внутри за день. Помогал раньше спорт, теперь хотелось чего-то покрепче и сильнее. Чтобы не было и связной мысли, чтобы его внутренности не отмирали у него, не отказывались от него. Как и его дух, буквально увядающий на глазах, становящийся беспросветным, мрачным и поганым. Он становился отголоском прошлого себя, не имеющий возможности и дальше пойти жить. Саске не мог подняться, чтобы идти дальше.       Его придавили смерти к полу ебучего грязного зала каменной плитой. — Блять! — защитные повязки слетели в момент с рук, а костяшки встретились с полом в решительном движении.       Хотелось освобождения, его убивала собственная бесполезность. Хотелось надраться до грёбанной подступающей по пищеводу кислой блевоты, накуриться до чёрных лёгких и кровавого кашля — его последние мечты разрушились на глазах, дом был сожжён дотла, а близкие угодили в костёр его горящих надежд и бесконтрольной злости.       Он убил всех сам.       Кровь хлестала из его, открывающихся до огромных дыр, ран, заливая грязный затоптанный за день пол. Разводы отпечатывались на полированной поверхности, пачкая бледные руки. С ними она контрастировала ужасно, но с каждым сильным ударом злость из него не просто уходила — она появлялась ещё больше, словно он её должен получить.       Не смог спасти, не смог защитить. — Грёбанное дерьмо! Чтобы вы наверху все там передохли, сволочи! — Саске начал бы с самого себя, но только мозг всё же заплыл в жидкой злости, которая не могла перестать вырабатываться из его дрянных мыслей. Она затапливая его, словно город от прорванной плотины. — Уёбок, уёбок, уёбок.       Бесконечное множество раз он умирал и возрождался, чтобы новый день начать с тянущих на дно могильных плит. Брат, отец и мать.       Его грёбаные руки вырывались с каждым движением вперёд, крушили всё на пути, его грудь распирало от всего блядского, что накапливалось в нём в геометрической прогрессии, едва выходя. Оно переполняло.       Саске утопал во всём том, что смог сгенерировать его уставший искалеченный мозг, он ненавидел эту блядскую жизнь. Он ненавидел, что что-то ещё чувствовал. Он ненавидел, что продолжает ещё что-то ощущать. Его пожирал негатив. Его пожирали тёмные демоны.       Волосы загораживали обзор, но в слепой ярости Учихе хотелось пробиться сквозь кожу к своим костям, чтобы до мозга, наконец, дошло, что он получает заслуженное наказание за его поступки, за то, что не успел сделать, за то, что не сделал.       Крики злости разрывали его горло, буквально раздирая в клочья голосовые связки, убивали моральную сторону и топили в тёмной ненависти его сторону гнева, который не мог остановиться. Тот лишь больше разрастался.       Он находился в отчаянном положении.       Он понимал, что несчастен.       Он понимал, что слаб.       Но Учиха не мог… вернуть родных из могилы.       Вы можете починить сломанное? Ты чувствуешь моё сердце?

***

— Здрав… Господи! — это первое, что услышал Саске, когда очнулся от чьего-то возгласа. Его вырубило непонятно когда, но вместо злости осталось только бесполезно истощённое тело и обессиленный разум. Не хотелось даже курить или крошить остатки здравого смысла. Ведь тот заставлял ещё сильнее ненавидеть себя за все просранные поступки.       Он видел, как у чёрной двери стоял незнакомец, безмолвно таращившийся на него. Саске не мог же даже разобрать очертания хоть чего-то — взгляд был в тумане, и зал вообще нельзя было понять, как и его предметы. Будто его мозг забыл выученную наизусть территорию. Всё плыло.       Пол под ним удивительным образом нагрелся, напоминая о том, что он всё ещё жив. Его организм ещё продолжал функционировать, хоть и находился в истощении. Наращённые мышцы без еды постепенно начинали исчезать, забирая за собой былую красоту и очерченный рельеф — Саске ощущал себя блядским скелетом без мыслей и чувств. Он терял форму так же быстро, как и потерял всех тех, кто был рядом.       Полностью мокрая майка неприятно липла к светлой коже, напоминая о переусердствовании. Мурашки топтались по его спине, перебегая с ног на руки и обратно, неприятно щекоча изнеможённое тело.       Кровь явственно ощущалась около себя, она расплылась по жёлтому полу небольшой лужицей. Кое-где оставалась следами от его рук, но не было и части причинённого ущерба полу. Лишь себе.       Грязь, пот и его вывернутую душу впитало в себя это помещение, истрепав до конца. Тошнило сильно и до звона в ушах, хотелось выблевать свой желудок, а также сделать хоть глоток воды. Но ванная находилась в другой сраной стороне, до которой унизительно ползти не хотелось перед стоящим всё в том же шоке парнем. Блондинистые патлы контрастировали с чернотой этого помещения, Учиха будто видел черноту этого места. — Блять, что с тобой, чувак, — первое, что произнёс хриплый голос. Глаза закрывались каждые полсекунды, оповещая о том, что скоро его убитое состояние доведёт до последующего обморока. Вопрос о том, когда он вырубился, оставался открытым. Саске лишь помнил злую агонию, словно демона, вселившийся в него. Тот будто поглотил его чернильную душу, заставляя орать благим матом, а позже — обливаться ледяным потом и стонать от приходящей боли.       Учиха хотел смеяться над абсурдностью, которая завладела ситуацией. — Нагляделся? Теперь проваливай, — буквально выплюнул Саске, царапая охрипшее горло вырвавшимися словами. Его голос окончательно просел от прошедшей эмоциональной тряски. Взгляд не хотел проясняться до последнего.       Учиха дал себе ещё парочку минут, прежде чем он встанет и пойдёт проблюётся желчью, накопившейся у него внутри. Ему чертовски хотелось курить, но больше — есть. Он не помнил, когда последний раз брал в рот хоть что-то, питаясь проточной водой из-под крана. Та отдавала неприятным медным вкусом, от которого тянуло лишь ещё больше блевать. Но голод побеждал, поэтому Саске стоически терпел, напоминая себе, почему он оказался здесь. — Блять, — тот сделал шаг вперёд — это Учиха почувствовал уже на подсознательном уровне, даже не увидев: глаза почти не открывались, его утягивало обратно во тьму, это было неумолимо. — Да тебе надо в больницу… — от стен откололись отрывки мыслей и достигли ушей Саске; тому хотелось смеяться до боли, но только едва ли он мог себе позволить это сделать.       «Ага. Если только в психушку».       Было даже не страшно оказаться обворованным, он был без гроша в кармане, ночуя в спортивном помещении, уделённом на тренировки ближнего боя. — Съеби, зал закрыт до восьми утра, тебя тут не ждали, — успел прохрипеть Саске, прежде чем окончательно упал в забытьё.       Ему было откровенно поебать.

***

      Когда Саске очнулся, помещение ни капли не изменилось, только его местоположение. Спину, даже сквозь кем-то накрытое полотенце, морозила стена, чётко прослеживался холод, пускающий по рукам и ногам неприятные мурашки. Щёки горели, ему казалось, что его лихорадило.       Взгляд немного прояснился. Поэтому когда шея услужливо хрустнула и повернулась, чтобы дать взгляду посмотреть на обстановку, Саске поразительно хмыкнул, явно выражая удивление. Его колени были обвязаны марлей, уже успевшей пропитаться кровью, как и руки, которые опухли до невиданных размеров и почти не шевелились. Теперь он в полной мере ощутил себя беспомощным калекой, ощущая ещё больше навалившуюся бесполезность. Груз стал снова давить, поэтому он откинулся назад, чтобы мокрый и противно грязный затылок утыкался в стенку. — Очнулся уже? — лениво полоснув взглядом по говорившему, Учиха готов был ещё больше поразиться. Но только сил даже на это не осталось, поэтому он продолжал молча пялиться на нарушителя. Свет неприятно отливал от блондинистых волос, а оранжевая худи была просто ужасно яркой и абсолютно не в тему этому помещению. И ему. В углу шумел электрический чайник, около которого и стоял парень. Которого — и чайника, и самого, непосредственно, человека — не было и в помине тут ранее никогда, это был зал для тренировок, а не для бабских чаепитий. — Что ты тут околачиваешься, деткам давно пора быть в кровати и видеть десятый сон, а не находиться тут. Проваливай, сопляк, — когда говоривший посмотрел на него, черты лица исказились сначала удивлением, а после и наступающим негодованием. Парень был не младше его, они выглядели даже ровесниками, но на гадкие ругательства ни сил, ни желания не осталось. Хотелось, чтобы тот съебал. Как и все остальные.       «И его я выведу. Только для драки, увы, не способен сейчас». — Не так должна звучать благодарность за оказанную помощь, даттебаё, — датте-что?.. — В детстве тебя не учили манерам? — щелчок, характерный для выключения прибора, после окончания слов разрезал тишину помещения.       Саске было до блядского всё равно, что и кто тут делал, но его нахождение здесь раздражало. — Ты ешь рамен? — и следа раздражения не осталось на лице, которое сразу же озарила улыбка. Саске поджал губы. — Я не просил тебя помогать мне, твою мать. И подачки мне твои не усрались вообще, — Учиха хотел лишь одного: снова отрубиться, чтобы не видеть этих раздражающих черт лица. Даже если они стали выдумкой его мозга в ответ на полученный урон.       А может быть, таким образом кто-то там сверху снизошёл до того, что послал ему сраного ангела. Тот тогда услужливо его сейчас доведёт до точки распределения на рай и ад, откуда его без зазрения совести скинут в преисподнюю. Странные тогда сопроводители у них наверху, уж могли бы и подобрать кого-то не в такой уродливой одежде. — Мне всё равно, — желудок утробно завыл, заставляя в секунду же непроизвольно поджать живот. Мышцы заныли с такой силой, что ему захотелось провалиться обратно в сон. Такой острой немощи он не испытывал давно, здорово его потрепало, блять. — К тому же твой организм не согласен с тобой. Поэтому не ной и ешь, болван, — блондин маленькими шажочками дошёл до него с картонной тарой, медленно присаживаясь перед ним на колени, смотря в глаза.       Учиха не мог понять одного: что этому парню было нужно от него. Припёрся среди ночи на закрытую территорию, услужливо заварил для него недешёвую лапшу и даже не гнушается улыбаться. Становилось тошно. И от него самого, и от его заботы. Не хотелось после пережитых событий ещё как-то реагировать на такие раздражители.       Саске мог быть неблагодарным. Саске и был неблагодарным сукиным сыном, когда лёгким — удивительно тяжело поднялась рука, словно его накачали транквилизаторами — движением он отодвинул от себя еду. — Нахер тебе это надо? Тебя не должно ебать, что происходит с незнакомым для тебя человеком, — тёплый свет зала приятно освещал предметы, добавляя вещам по краям яркой окантовки. Совсем не резал глаз, но тяжёлые веки всё норовили закрыть глаза. После первых секунд под ними жглось, словно насыпали стекла и песка, не говоря уже об остальном теле.       Но когда Учиха утопал в безудержной ярости, его мало волновало то, что руки будут неспособными, а тело будет бренным тяжёлым мешком с дерьмом. Оно было не способно даже на малое движение, сразу же отзываясь услужливыми импульсами боли в висках, голове, да и в целом каждой мелкой мышце. — Считай меня альтруистом, — он раскрыл у коробки бумажную крышку, и пар повалил столпом вверх, закручиваясь во время своего полёта в удивительные узоры. — А можешь и ангелом-хранителем. — Ангелом-хоронителем. Я не буду жрать твою отраву, плевать я хотел на тебя и твои благие намерения, я не просил тебя об этом, — Учиха бесконтрольно говорил не то, что думал, он говорил то, что нужно. За всякую помощь просили позже ответную, те же самые бабки, например. Все. До единого. Но у него не было желания ни просить помощи, ни помогать, ни к тому же кому-то подсасывать или отлизывать. Ебал он таких добродетелей. — Мне тоже всё равно, но вот только если я тебе сейчас всеку, ты очнёшься только в гробу. Бери вилку и жри. Либо я буду сам тебя кормить, ты меня понял? — голубые глаза сверкали не потаённой яростью или реальной угрозой, они лишь неясным светом излучали тепло. Температура тела поднималась, лишь только поэтому он смог прочувствовать что-то в человеке напротив, чтобы Саске ему доверился. Может быть, он не казался плохим, но настойчиво лезшие из него иглы хотели задеть посильнее, чтобы тот побыстрее сбежал.       Только тот не боялся его. — Выбора у тебя нет. Ешь, пока не остыла, — дешёвая пластиковая вилка едва не тыкалась Саске в нос, поэтому, пересилив себя, лишь только потому, что ему нужны были силы для завтрашнего боя с огнём, сжиравшим его тело; лишь только потому, что он был никчёмен до самой последней крохи своей души, раз был настолько беспомощен, что его кормят и ухаживают, следят и помогают, он поднял ладонь и выхватил вилку из загорелых рук напротив. — Мне нечем платить. Я и не буду.       Саске был неблагодарным до последней крохи своей души. Но только потому, что так его научила жизнь. За всё приходилось платить. — Да забей, чувак, — блондин разворошил свой затылок и хотел помочь Учихе поднять тару к себе на колени, но взгляд, посланный Саске, тут же его остановил. Он хоть и выглядел потрёпанно, но не был настолько слаб. «Враньё».       Горячую расплавленную лаву, которая с каждой секундой давила ему на руки, он игнорировал настойчиво. Он мог и потерпеть пару минут огненной боли, чтобы поесть. Он сможет сделать это, чтобы бороться и дальше со своим ворохом прогнивших мыслей.       Тишина не давила на мозг, не казалась ему пустой или безжизненной. И уж тем более давящей, так как всё своё внимание он акцентировал лишь на том, чтобы донести вилку с лапшой до рта и обратно, и так по кругу. Костяшки жгло так сильно, словно на раскрытые раны выливали воск, но стремительно пропитывающуюся кровью повязку он игнорировал до последней ложки еды, пока не выпил бульон без остатков и не съел безвкусную лапшу, наполняя желудок новой тяжестью и усиленно его растягивая. Ему казалось, что он съел слона. — Меня зовут Наруто, и я хочу тебе помочь.       Этот вечер Саске запомнил на долгие годы его жизни. Он преследовал его в минуты расслабления, напоминая о том, что та судьбоносная встреча подарила ему новую жизнь, новый виток, заставив всё же поблагодарить кого-то высшего за спасшего его человека. Наруто. — Спасибо, блять… — Ну ты и мудак, покажись более благодарным. — Спасибо, Наруто. Спасибо, — пронёсшееся сквозь года.       Иногда самые тяжёлые времена закаляют, учат терпению и терпимости, даже вере в то, что может быть невозможным в принципе. Они учат принимать все тяготы судьбы на себя, заставляя нас закрываться и ощущать себя, как последний кусок дерьма. Но никогда, слышите, никогда не убивают в тебе самую светлую сторону. Они её впоследствии и укрепляют.       Спустя года Наруто для него стал близким человеком, который подарил новый свет. Который разделил с ним его демонов, забирая на себя часть его гнили, но не утопая в ней, наоборот — рассасывая. Но только это будет в далёком будущем, о котором Учиха ещё не знает, пока ещё неотрывно следя за новым для него человеком, к которому доверие будет буквально высасываться из его жизненных сил. И не зря.       Иногда самые нужные люди приходят в самую позднюю стадию вашего отчаяния. Не прогоняйте их, может быть, они стали вашими Ангелами, которые будут до последнего после же бороться за вас и ради вас.