Year after year

Дазай с потешно кошачьей грацией выставил на почти пустой черный стол купленную несколько часов назад бутылку и, предварительно издевательски приземлившись на одно колено, вручил Чуе виды видавший пожилой штопор. Тот ожидаемо выставил средний палец, награждая Дазая звонким званием мудака (в очередной раз за короткий вечер), но штопор все же взял — выдрал — из чужих пальцев. Дазай — мудак Дазай — только улыбнулся. Чуя, в прошлом тот еще профессионал, умело тыкал штопором в бутылку, не попадая и злясь, до тех пор, пока пробка, не в силах больше терпеть издевательства, с не по-японски тяжким «буль» не плюхнулась внутрь, ровно в очень-дорогое-вино. Чуя ругнулся — громко, со вкусом, и зачем-то снова пихнул Дазая локтем в бок: — Мудак. — Сам мудак, — тут же отозвался Дазай, не понявший, разумеется, в чем вдруг его вина, но не собирающийся уступать в импровизированной битве. — Му-да-чи-на. — Пошлнхрн, — злобно огрызнулся Чуя и с треском, грозясь выбить вовсе, дернул на себя ящик со столовыми приборами. Достал вилку, одну, и с остервенением, с великой человеческой злобностью воткнул в салатный лист, не заботясь о сохранности блюда — единственного предмета, исключая бутылку и уродливую свечку, украшающего их праздничный стол. Сильное слово — праздничный, особенно для Чуи, который домой-то вернулся пару часов назад, весь в крови (чужой, и то слава Богу) и ярости. Дазай, пришедший хотя и не сильно раньше, но куда менее эпично, в одиночестве в украшении жилища не преуспел. И не старался, наверное, вовсе: кадомацу, сраный остаток прошлого, весь обгрызенный и наполовину осыпавшийся, приклеил кое-как на дверь, причем с обратной стороны; букет из ивовых веток повесил зачем-то на холодильник (и держался он там только с Божьей помощью) и вывалил на блюдо, одно единственное, все овощи, которые нашел в холодильнике. Прямо так, немытыми, и вывалил — повар. — Шалат, блять, — малоразборчиво прошамкал Чуя сквозь какое-то чересчур агрессивное жевание. — В магазинах же нихрена больше нет, да? Вино, салат и помидор. Один, — он швырнул вилкой в аккуратно увернувшегося Дазая. — Один ебливый помидор! Хоть бы курицу притащил, хозяюшка недоделанная. — Я думал, роллы закажем, — вяло оправдался тот, зачем-то с особой тщательностью нарезая все еще немытый помидор на кривые, истекающие кровавым соком дольки. — А они не работают. А кто знал? — Мозги у тебя не работают, — взвыл Чуя, отбирая у него нож, не точенный с черт знает каких времен. — Я даже объяснять тебе ничего не буду, попытайся сам додуматься. — Да я-то додумался, — Дазай задумчиво остановился около перекошенной елки, глазами творца окидывая несчастное взъерошенное нечто. — Но только поздно было уже. — Блядский Новый год, — Чуя запрокинул голову, закатывая глаза, и по плечам рассыпались еще не до конца высохшие после короткого душа рыжие патлы. — Блядский, блядский Новый год. И ты не лучше. Дазай, казалось, вовсе потерял ощущение реальности. Уставился на стену, на модно некрасивую скошенную картину, склонив на бок лохматую голову, и замолчал совсем, растопырив вымазанные помидором пальцы. Чуя пожал плечами, даже относительно довольный таким внезапным молчаливым согласием, и закончил нарезать едва живой уже помидор. Блюдо, застланное салатными листьями, в центре которого неловко кучковались красные мокрые дольки, искалеченные судьбою и Дазаем, выглядело не то чтобы сильно аппетитно. — Дазай, — Чуя аккуратно тронул того за плечо, вырывая из полутранса. — Достань фужеры. Две штуки, вторая полка сверху. За стаканами. И, почти миролюбиво проследив за началом процесса, рывком открыл серый матовый холодильник, чересчур большой для их маленькой и не самой хозяйственной компании. В холодильнике было, произвольно выразиться, шаром покати. Пусто, то есть. И где-то в глубине гулко перекатывались три очень пожилых яйца. — Новогоднее детоубийство, — почти грустно пошутил откуда ни возьмись появившийся за спиной Дазай. — Тебе не жалко маленьких курочек? — Мне себя, не евшего с самого утра, жалко, — отозвался Чуя, сгребая в охапку обреченные уже яйца. — Учти, Дазай: либо яичница будет из маленьких несчастных курочек, либо из несчастного тебя. — Я делаю выбор в пользу курочек, — тут же отозвался тот, звякая фужером. — Но только благодаря давлению с твоей стороны. — Завали, — Чуя, голодный и обессиленный (в кои-то веки) бессмысленным спором, аккуратно опустил яйца на столешницу, принимаясь за поиски сковороды. Яйца чуть качнулись, но с места не сдвинулись, опасаясь, видимо, праведного Чуиного гнева. Дазай понимал их почти на ментальном уровне, и потому разливал по фужерам дорого пахнущее вино, не сводя с яиц внимательного взгляда. Чуя с грохотом опустил сковородку на электрическую плиту и ровно шесть раз нажал на кнопку повышения температуры. Налил из бутылки оливковое масло, брызгами и шипением не принесшее ничего, кроме новой волны раздражения, и разбил в сковороду яйца. Те некрасиво растеклись желтками. Почему-то завоняло гарью. — Что горит? — Чуя опасливо повел носом и устремил на Дазая грозный взгляд. — Яйца, — тот пожал плечами, успев, впрочем, увернуться от ожидаемого подзатыльника. — Не знаю! — Убью, — предупредил Накахара, обводя глазами грустный рождественский пейзаж и не найдя, впрочем, ничего особо огнеопасного. Разве что уродливую, успевшую наполовину растаять свечку. Свечку он задул. Подумав, приоткрыл и форточку, впуская в кухню сухой зимний ветер. Дазай протянул ему наполовину полный бокал. Чуя взял, кинул быстрый взгляд на сковородку, потом — на часы. Половина двенадцатого. — Рано еще пить, — строго сказал он, впрочем, с удовольствием поводя бокалом перед носом. — Погоди немного. — Не думаю, что нас осудят за преждевременный глоток, — резонно отметил Дазай, тоже вглядываясь в собственный бокал. — Давай за то, скоро этот дерьмовый год закончится? — Один глоток, — быстро сдался Чуя, сталкиваясь бокалами с Дазаем. Мелодичный звон расслабил. — За то, что мы оба пока не подохли. — К сожалению, — хихикнул Дазай. Чуя секунду раздумывал, врезать ему или нет. В конце концов вспомнил про яйца и притворился, что не услышал. В такт его мыслям зашипела сковородка, плюнув в потолок подгорающим оливковым маслом. — Ты будешь? — он поддел кривую яичницу лопаткой, свободной рукой роясь в посуде в поисках тарелок. — Я на работе ел, — Дазай отмахнулся с очень непонятным лицом. — Ацуши притащил пирожные. — Врешь, собака, — Чуя, соседствующий с Дазаем уже несколько весьма неприятных лет, выуживать ложь из раскосых глаз научился давным-давно, с каждым годом только продолжая совершенствоваться. — По роже твоей противной вижу. — Ну и что нам эти три яйца на двоих? — Дазай задал весьма логичный вопрос, уставившись на два крошечных блюдечка, извлеченных Чуей из недр забитого всяким хламом посудного шкафа. — Я не голодный. Сыт по горло новогодней атмосферой и счастьем любви, знаешь ли. — Я тебе эту сраную яичницу лично засуну в тощую задницу, — Чуя, обычно попусту угрозами не разбрасывающийся, сдвинул рыжие брови и с громким треском приземлил блюдо, украшенное кривой и малосъедобной на вид половиной яичницы, ровно перед смиренно вздохнувшим Дазаем. Туда же, жалобно звякнув, полетела и вилка. — Спасибо, — поблагодарил тот, с интересом тыкая металическими зубчиками в смешавшийся с белком желток. — А пить-то можно? — Можно, хрен с тобой, — милостиво разрешил Чуя, поправляя сомнительной чистоты руками встрепанные лохмы. — Мне тоже налей. — Не налью, — серьезно сказал Дазай, наблюдая, как один из пары давно перепутанных бокалов с легкой его руки медленно наполняется багровой жидкостью. — Ты сопьешься и умрешь, мне без тебя грустно будет. — Грустно будет мне, когда праздничной ночью вместо секса буду копать твою могилу, — огрызнулся Чуя, отнимая у него полный бокал. — Не нашлось еще на Земле человека, который посоветовал мне перестать пить и остался в живых. Потому что я не терплю клеветы в свою сторону, — он вновь повел носом перед вином, прикрывая глаза. — Накахара Чуя не пьет, а дегустирует. Большая разница. — Да, — неожиданно легко согласился Дазай, распиливая яичницу вилкой. — Да, Чуя. Ты прав. — Я — что? — переспросил Чуя, замерев с поднесенным ко рту яйцом. — Не понял. Ты рассчитываешь на потрахаться? — В целом, — Дазай сделал хороший глоток из чьего-то бокала и широко улыбнулся, теребя пальцами тоненькую стеклянную ножку. — Отрицать бесполезно? Чуя промолчал, внезапно смущенный такой откровенностью. Обычно никто из них не говорил о сексе вслух — он просто был сам собой. Этакое приятное дополнение к неприятным отношениям. Дазай тоже молчал, увлеченный незамысловатым ужином и совершенно точно не отягощенный такими же странными мыслями. Чуя кинул быстрый бесцельный взгляд на часы. — Без десяти, — огласил он, радостный возможности сменить тему. — Скоро один уебский год сменится другим уебским годом, да хранит нас Господь. — Бога нет, — по привычке добавил Дазай, заканчивая с яичницей. — Бога нет, а мы с тобой в полной заднице. — Знаю я, — Чуя закатил глаза, приканчивая вино одним большим глотком. — Не порти мне новогоднюю речь. Я один в этом доме пытаюсь сделать хоть что-нибудь для праздника. Дазай возразил, аргументируя тем, что кадомацу вешал он. Завязался ожесточенный спор, залитый крепким вином, и за десять оставшихся минут Чуя три раза угрожал уйти из дома, на что Дазай желал счастливого пути, напоминая, что дом вообще-то Чуин, и наотрез отказывался «выкатываться самостоятельно». Два раза тушили свечку. Тушили, потому что воняло гарью и пластмассой, зажигали, потому что без нее скучно, и атмосфера не та. За стрелкой, ровно щелкающей по скошенному чьим-то острым локтем циферблатом, никто, разумеется, не следил — не до того было. — Полночь, — Чуя остановился с уже занесенным над Дазаем кулаком, остолбенело глядя на часы. — Полночь, Дазай. Новый год. Он опустил руку и улыбнулся, глядя на Дазая снизу вверх. Привычная жажда убийства вдруг сменилась странным приливом нежности. Еще один год, пережитый вдвоем. Странно, как они до сих пор терпят друг друга. Терпят и любят — удивительная смесь. Чуя никогда не был готов распрощаться с этим чувством, и сейчас надеялся, что никогда и не сможет. Очень сложно любить Дазая Осаму, потому что он — эгоистичный придурок, привязанный только к мыслям о собственной смерти. И к Чуе — Чуя полагал. Дазай улыбнулся тоже, запуская ладонь в до сих пор влажные рыжие пряди, притягивая Чую ближе. Тихий шепот раздался совсем рядом с виском, опаляя кожу теплым дыханием: — С Новым годом, малыш. Я люблю тебя. И тебя с Новым годом, Дазай Осаму. С новым невыносимым годом в твоем обществе. Наверное, Чуя не очень-то высокого мнения о себе, раз остается из раза в раз в квартире, где не было никогда и намека на розовые романтические сопли. И это странно. Чуя прекрасно понимал, что делает, молчаливо соглашаясь на самый первый их поцелуй. И сейчас, стоя в чужих теплых объятьях, осознавал не менее четко, что готов отдать все на свете, только чтобы следующий не стал последним. — С Новым годом. И я тебя. Я тоже тебя люблю.