Kremówka

От холодного ощущения, прошедшегося по бедру, сон слетел, словно поднятая ветром занавеска. Шнайдер недовольно заворчал, заворочался, суча ногами. Разве мог холод пробраться под толстое одеяло так просто? Что-то определенно было не так. С трудом открыв слипающиеся от неожиданного пробуждения глаза, он обвел комнату сонным взглядом. Бесполезно. Если что-то и было не так — это «что-то» находилось за его спиной, вне поля зрения. Он перекатился на спину, натянул одеяло выше. На второй половине кровати обнаружился улыбающийся Пауль, и его ледяная ладонь все еще покоилась у Шнайдера на внутренней стороне бедра. — Как ты сюда попал, извращенец? — беззлобно усмехнулся Кристоф, крутя тазом в попытке сбросить с себя руку, так нахально пробравшуюся к нему погреться. Напрасно он старался: от Пауля отвязаться всегда было большой проблемой, а уж когда он тянул свои загребущие лапы куда-то в область паха Шнайдера — то и вовсе невозможно. — Украл у тебя ключ, — вернул ухмылку тот, продолжая поглаживать бедро. Проворные пальцы, дразня, вминались в кожу у паховой складки, и в животе короткой вспышкой потянуло теплом. Уже куда более бодрый, чем минуту назад, Шнайдер вновь потянулся, нежась и похрустывая позвонками. Рука Пауля нагрелась под одеялом, и теперь ощущать ее стало куда приятнее. — Ты не имел права так поступать. Ты плохой мальчик. Потянувшись, он накрыл ладонь Пауля своей, сплетая их пальцы. Шнайдер вовсе не был удивлен тому, как нагло Пауль попал в его номер: это было полностью в стиле любовника. Бесцеремонное вторжение, ласковая ухмылка сытого хищника, уверенного, что милые глазки и спрятанные клыки уберегут от наказания. Схема безотказно работала уже лет двадцать и проработает еще столько же — сомневаться не стоило. — Давай ты накажешь меня после обеда, — промурлыкал Пауль, добавив затем оживленным тоном: — Пойдем прогуляемся! — Сдурел? Холодно же. Идти куда-то не хотелось совершенно. Вылезать из-под одеяла тем более. Шнайдер был настроен проваляться в кровати целый день, пока не настанет время выдвигаться на ночные съемки клипа. Он был настроен даже согласиться на хитрые ухмылки Пауля и пустить того к себе под одеяло, но только не улица. Нет, нет и еще раз нет. — Иде-ем! Исторический центр Варшавы плачет без твоего сиятельного лика в дурацкой шапке. — Это у тебя дурацкая шапка. И вообще, пошел вон. Ты проник сюда без моего разрешения и еще имеешь наглость оскорблять мой внешний вид! Наигранно Шнайдер нахмурился, укрылся с головой, прячась от Пауля под одеялом. Дурацкая детская выходка — и только. Разве можно избавиться от Ландерса так просто? Спрятавшись под одеялом, как в детстве. Пауль же не ночной кошмар, притаившийся в шкафу, — он куда, куда хуже. Одеяло не преграда, а цепкая лапа не воображаемая, а очень даже реальная. Единственное, что без когтей. — Не будь букой. Скучно сидеть в номере весь день, да и твоя задница хоть и манит так же, как десять лет назад, но займет меня максимум на полчаса! А прогулка — на целых два! Выгодное предложение только сегодня, только сейчас — специально для тебя. Рука, которой Пауль так бесцеремонно чуть ранее поглаживал Шнайдера у паха, перебралась на одну из ягодиц, сминая кожу, похлопывая и тряся плоть из стороны в сторону. — Не моя задница виновата в том, что твой максимум — это полчаса, — фыркнул Шнайдер в подушку. Он настроился сопротивляться до последнего, поэтому готовился к бурному потоку шуток и подколок. Поспать точно не получится, но если Пауль займет внимание чем-нибудь — или кем-нибудь — в номере Шнайдера, то будет хорошо. Хотя бы до обеда! А дальше можно пустить в ход доводы, что обед был вкусный, а ночью придется проснуться и тащиться за город, так что… Варшава и правда не радовала. Шнайдер надеялся, что тут будет хоть немного теплее, чем в Берлине, но зря. И хоть прогноз погоды говорил, что мороза нет, короткие перебежки от здания вокзала до трансфера и потом от трансфера до двери отеля шептали: «Да в рот оно все е…». Сыро, ветрено, промозгло. Хотелось спать и потягиваться под одеялом, хотелось, чтобы Пауль поддался его настроению и тоже уснул — рядом, так уж и быть, раз ключ от номера спер. Мысли потекли неспешно и плавно, стоило представить себе целые часы лености, и Шнайдер почувствовал в себе силы уснуть снова, но… — Максимум в полчаса не только мой, птичка, — мягко фыркнул Пауль у него за спиной, бесцеремонно задирая одеяло, вновь обдавая кожу прохладой, ощущавшейся так неприятно. Его ладонь вновь смяла кожу, потянула в сторону, будто Шнайдер был племенным жеребцом, зубы которого рассматривает несмышленый покупатель, желающий выдать себя за знатока. Пауль тоже рассматривал, но с куда большим знанием дела, и Шнайдер даже спиной мог видеть самодовольную ухмылку на вечно лукавых губах. Гневно он дернулся, возвращая одеяло на место и одаривая из-за плеча любовника раздраженным взглядом. Пауль был невыносим и все еще умел уколоть так, что Шнайдер вскипал в считанные мгновения. Или «не все еще»? А все это время? Просто сдерживался, присыплял бдительность Шнайдера, дарил ложную надежду, что все под контролем… Но стоило Паулю захотеть достать его по-настоящему — и все годы тренировок выдержки таяли, как весенний снег. — А вот и нет, — нахмурился Шнайдер, задумавшись про «полчаса», но вскоре встрепенулся и сменил тему. — Первое: когда ты уже замолчишь? Второе: почему «птичка»? Ты никогда не называл меня так, — он задумчиво дернул губами: дурацкая привычка поджимать их, над которой Пауль потешался в свое время до нервной икоты — избавиться от нее не получалось, как он ни старался. — Первое: никогда, иначе ты будешь скучать, радость моя. Второе: потому что дятел. Пауль гротескно задергался, явно изображая самого Шнайдера, его партию в «Du hast» и его же движения головой и руками, а затем захрюкал от смеха, закрываясь руками от ударов подушкой. Они барахтались в одеяле по меньшей мере несколько минут, обмениваясь ударами, пыхтя и посмеиваясь, пока Шнайдер не прижал возмутителя спокойствия к матрасу и не спеленал того надежно краем одеяла. — Шнайдер, детка, ну я же просил наказывать меня после обеда, — вновь замурлыкал Пауль, похабно ухмыляясь и рассматривая усевшегося на него сверху голого Кристофа, поглаживая ладонями по бедрам, оказавшимся по обе стороны от его боков. Шнайдер только покачал головой. Короткая перепалка позволила выпустить пар и ему, и Паулю, и тот снова был сытым хищником, а сам Шнайдер — спокойным и умиротворенным. — А что, если поднатужиться и сделать так, чтобы было и до обеда, и после? — он накрыл руки Пауля своими, потянул выше, на свои живот и грудь. В глазах напротив светились довольство и тепло, заинтересованность, ненаигранное желание продолжать касаться и сминать, щекотать легко подушечками пальцев и вдавливать, заставляя мышцы напрягаться и приятно, тянуще побаливать. Не выпуская кисти Пауля из своей ладони, Шнайдер потянулся губами к сухощавому запястью, оставляя на коже отпечаток дыхания, касаясь коротко и нежно. От прохлады номера на руках и бедрах приподнялись все волоски, а соски заныли, но это ему было только на руку. Они встретились взглядами, и Пауль качнул головой в отрицательном жесте, одновременно проводя пальцами Шнайдеру по губам, повторяя их изгиб и форму. — В следующий раз. Я и правда хочу прогуляться. Идем, м? Шнайдер вздохнул, закатывая глаза. Ну разве можно быть таким невыносимым и упрямым? Он даже не знал, кому именно мысленно задавал этот вопрос: Паулю или самому себе. Ведь и так понятно, что в конце концов Пауль уговорит его и они пойдут шататься по мощеным улочкам, заглядывая в витрины, озираясь в поисках следящих за ними фанатов и выискивая на крышах флюгеры, чтобы сфотографировать их непонятно для чего. Пауль не убирал рук с его бедер, а Шнайдер, пригревшись, не спешил слезать, все еще на что-то надеясь. Они оба уже знали ответ и итог. — Но должен сказать, что твое мастерство соблазнения на порядок возросло! Ты великолепен, — Пауль, почуяв слабину, улыбнулся, отмерив пальцами одни ему ведомые мерки от бедра до живота, минуя член Шнайдера. — Рад, что ты оценил мою неудавшуюся попытку спасти свой небольшой отдых, — закатил тот глаза, но все же выгнулся, требуя больше контакта и прикосновений, желая, чтобы Пауль накрыл его живот всей ладонью, а затем и переместился ниже. — Почти как уличный кот, не евший три дня и выпрашивающий еду у доброй бабули. Такой же тощий, ласковый и заглядывающий так преданно в лицо большими глазами. — Как мило, что ты не боишься посмотреть правде в глаза! Небольшая поправка: «бабуля» из тебя вовсе не добрая! Пауль только рассмеялся, а затем потянулся, в последний момент ловя Шнайдера в объятья. — А вот и неправда — я сжалюсь над бедным котиком. Зайдем в ресторан после — хоть мясо понюхаешь. Шнайдер только устало покачал головой, смотря в смеющиеся глаза и чувствуя после, как улыбающиеся губы прижимаются к его рту. Помедлив, он ответил на поцелуй, отмечая про себя, что вот теперь предложение о прогулке и правда выглядит заманчивым. Жесткая диета уже успела изрядно ему надоесть, а Пауль наверняка не откажется еще и по кремовке с ним съесть после плотного обеда с изрядным количеством поджаристого мяса… — Не боишься, что нас увидят? — спустя несколько мгновений спросил Шнайдер, когда они разорвали поцелуй и Пауль, что-то довольно поскрипывая себе под нос, касался губами ему под шеей. — Никто пока не знает, что мы здесь. И я буду водить тебя по самым темным и узким закоулкам. Ты слишком красивый и в слишком дурацкой шапке, чтобы показывать тебя большому количеству народа. Шнайдер снова вздохнул, а затем лениво стащил себя с кровати, повинуясь игривому шлепку Пауля, отправившего его в ванну. Две. Две кремовки: меньшим количеством Ландерс уже не отделается.