Пчела

Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха.

«Неужели ты думаешь, что твой дорогой папаша любил тебя, золотце? Неужели ты думаешь, что он хотя бы помнил твое имя? Да он забыл его в тот же миг, когда ты покинул чрево матери, окровавленный и громкий. Забыл, как забывал имена всех остальных своих детей до тебя. Так что тебе в первую очередь не помешало бы поблагодарить меня за то, что я избавил мир от его присутствия. У моего старшего братца всегда была необъятная тень, но сам он был жалок. Он любил только себя и делал все исключительно ради себя. Он продал тебя мне, чтобы задобрить, загладить свое предательство, и, поверь, солнышко, ни секунды не жалел о содеянном. Ты ведь помнишь, как горько плакала твоя мать, когда я забрал тебя под землю? Помнишь, как плакал ты? Неужели эта ублюдочная сделка стоила ваших слез? Нет? Так как насчет гребанного «спасибо»?». Аид говорил негромко и вкрадчиво, крепко держа за руки и глядя прямо в глаза — так прицельно и безжалостно, что лед резал сетчатку и струился по слипающимся ресницам, подтаяв. Но Перси молчал. Он всегда молчал, когда говорил муж — привык за сотни лет брака, что иначе нельзя. Аид говорил, а он слушал, но то, что он молчал, не значило, что ему нечего сказать. Перси, конечно, мог пережить смерть отца. Зевс нарушил сделку с братом, когда они делили сферы влияния, и это не могло остаться безнаказанным. Аид никогда ничего не забывал и никому ничего не прощал. Он был расчетлив, мстителен и поразительно терпелив. Он веками изображал смирение перед обстоятельствами и решениями верховного бога, обаятельно, но не без иронии улыбаясь братьям и сестрам на заседаниях олимпийцев, и все это время готовился отомстить за нанесенную обиду. Он прорабатывал план с кропотливостью ювелира, и, когда время пришло, а звезды выстроились в нужном порядке, обратился к тем, чьей помощи никто в здравом уме не стал бы искать. Но титаны ненавидели Зевса так же сильно, как это делал Аид, и он не мог не сыграть на этом. Возможность расправиться с олимпийцами и получить половину вселенной в придачу показалась первородным достаточно заманчивым призом, и сделка состоялась. Аид приберег для себя мир людей и привилегию собственноручно вогнать молнию в сердце старшего брата. Его триумф был неоспорим и ослепителен. Олимп утонул в крови, и земля затряслась, разойдясь по швам и лопнув, как переспелый плод. А братья и сестры, никогда не воспринимавшие его всерьез, истекли голубой кровью, разорванные на части озверевшими за сотни лет заточения во тьме титанам. Ярости первородных не было предела, и Аид упивался ею, находя её отражение в собственной перегнившей ненависти. Инфантильные боги всегда недооценивали бога смерти, ослепленные собственным бессмертием, но Аид изменил правила игры, и отныне никто и никогда больше не мог позволить себе снисходительной улыбки в его присутствии. Их предсмертные крики и стенания были той музыкой, услышать которую он мечтал все эти бесконечные годы, проведенные в подземном царстве, ставшем его собственной тюрьмой. Но больше никто не мог удержать его там, и Аид уничтожил границу, отделявшую потусторонний мир от посюстороннего. Царство мертвых разверзлось на земле, и мертвые стали ходить среди живых, потому что больше им некуда было пойти. Они были голодны, потеряны и окончательно и бесповоротно мертвы, но души их не находили покоя и растворялись в безумии. И, видит Хронос, никогда еще Аиду не было так весело. Мертвецы рвали плоть живых зубами, обгладывая её с костей, и неприкаянных мертвых становилось все больше. Смерть неотвратимо поглощала мир, как вирус, и тот, кто повелевал ею, был его властелином. Аид стал верховным богом, и даже первородные почтительно склонили головы, признавая его могущество, потому что, в отличие от богов, были мудрее и понимали, насколько коварна и вездесуща бывает смерть. Аид торжествовал. И лишь одно слегка омрачало картину — его прекрасный глупый муж сбежал, не желая делить с ним его триумф, и теперь прятался где-то среди людей, прикидываясь одним из них. Это, конечно, не было проблемой, но прибавляло хлопот. И все же Аид решил принять условия затеянной игры. Он был совсем не прочь поиграть в прятки, ведь знал, что найдет Перси в любом случае. А когда найдет — заставит его серьезно пожалеть о том, что сбежал вместо того, чтобы стоять по правую руку от мужа, встречая вместе с ним рассвет новой эры — эры смерти.

***

Перси не выбирал себе сосуд специально. У него не было плана или предпочтений, которыми он мог бы руководствоваться. Он просто хотел сбежать как можно дальше — от мужа, от смерти, от нового мира. И спрятаться среди людей показалось неплохой идеей. Для этого нужно было выбрать человека, в чье тело можно заселиться, а чтобы то не разорвало на части в процессе, необходимо было заглушить свою силу. Человеческое тело не было предназначено для вмещения божественной энергии, так что пользоваться своей силой в нем было почти нельзя, но Перси это было на руку — пока он не пользовался ею, его энергия не оставляла следа в пространстве, и найти его было куда труднее. Так что в каком-то смысле, заселившись в человеческое тело, он стал человеком. Теперь его звали Рик Граймс, и он должен был найти свою жену и сына. Перси не испытывал угрызений совести по поводу того, что завладел чужим телом — у подстреленного полицейского не было шанса выйти из комы, а если и был крохотный, то дожить до пробуждения ему бы все равно не довелось. Больницу, в которой он лежал, наводнили мертвецы, и запах живой человеческой плоти влёк их, как влечет дымок костра усталого путника. Когда Перси открыл глаза, они как раз доламывали дверь в палату. Сознание Рика продолжало блуждать в лабиринте грез, и Перси почти завидовал ему. Он тоже предпочел бы не видеть того уродства, что его муж прозвал своим долгожданным триумфом, но у него не было выбора, ему нужно было бежать. И он побежал — навстречу новой жизни, новым знакомствам, новым правилам. Быть человеком не было просто. Перси никогда не задумывался об этом раньше, но теперь он знал, что быть человеком — это значит быть уязвимым, но рисковать собой, сомневаться, но принимать сложные решения, желать блага, но совершать ошибки. Быть человеком — это значит постоянно бороться с бурей внутри себя и тянуться к свету тогда, когда утягивает во тьму. Это было ново и сложно, это было трудно, и порой у Перси опускались руки, но он не мог позволить себе сдаться, потому что он был не просто человеком, он был человеком, на которого полагались другие люди, и не сдаваться теперь было его долгом. И ноша была тяжела, но он чувствовал, что благословлен, потому что поступал правильно. Он уже не просто убегал от мужа и личной трагедии, он искал для своих людей место, пригодное для безопасной жизни, чувствуя себя ответственным за их благополучие. Теперь он знал, как тяжело быть человеком, и каждый, кто был рядом с ним в трудные минуты его новой человеческой жизни был ему дорог. Они стали его новой семьей, и он должен был уберечь их любой ценой, раз не смог уберечь родных. В глубине души он все еще чувствовал себя виноватым в их смерти, потому что, прекрасно зная о злопамятности мужа, ничего не сделал, чтобы предотвратить катастрофу. Он жил бок о бок с Аидом сотни лет, и за все это время так и не понял, что за план зреет в его голове. Он был глуп и беспечен, и его семья поплатилась за это. Но случиться подобному с новой семьей он не позволит. Перси клялся себе в этом каждый день, и все же почти не верил в это. Как он успел выяснить, желать, но не верить — тоже одна из человеческих особенностей. Однако, когда они нашли ферму старого ветеринара Хершела, у него появилась слабая надежда на то, что убежать получится. Ферма была долгожданным островком безопасности — казалось, смерть не затронула её, обойдя стороной, словно та была окружена невидимым защитным барьером. И пусть на самом деле это было совсем не так, на ферме было безопаснее, чем во всех остальных местах их вынужденных остановок, и это было уже куда лучше, чем ничего. Конечно, уживаться с чужими людьми было сложно. Как Перси уже понял, людям вообще удивительно сложно друг с другом. Но это было не такой уж большой платой за возможность перевести дух, которая была так нужна им всем, измученным потерями, дорогой и пережитыми ужасами. Перси договорился с хозяином фермы, и тот нехотя, но согласился дать им время, чтобы прийти в себя. Хотелось поверить, что можно выдохнуть, и за хлопотами по устраиванию нового лагеря и урегулированием конфликтов между членами группы, он действительно позволил себе ослабить бдительность. Все то время, что они искали пристанище, он бежал от приклеенного к лопаткам внимательного взгляда, а сейчас наконец перестал чувствовать себя под прицелом и перестал озираться. И хоть Перси и понимал, что ему не следовало делать этого, как и остальным членам группы ему нужно было на время остановиться. Теперь он был человеком и знал, что такое усталость. Получив же возможность перестать бежать, он смог сосредоточиться на том, что умел лучше всего — он заставил ферму цвести. Когда-то давно люди приносили им с матерью щедрые дары за плодородие почвы, которое они обеспечивали, за рост плодовых деревьев и богатый урожай, который они сохраняли от паразитов и непогоды. Когда-то давно люди умели верить и быть благодарными, и одаривали богов любовью взамен за заботу о них, и этот обмен всем был выгоден, хотя порой люди и перегибали палку, не совсем понимая, в чем именно он заключается. Перси никогда не гневался на своих людей, никогда не наказывал их. Но его всесильность заканчивалась там, где начинались полномочия его братьев и сестер. И если он мог укротить бурю, не позволив ей уничтожить фруктовые сады, то отговорить вздорного Ареса сократить путь своих воинов через поля было заведомо провальной затеей. Но сейчас соперничать ему попросту было не с кем. Местные американские боги были еще слишком молоды, чтобы конкурировать с ним за влияние. Кроме того, с учетом нынешней расстановки сил и проводимой Аидом политики это было опасно для жизни. Впрочем, это не имело значения. Сейчас Перси был человеком, и его ответственность распространялась только на его небольшую группу людей. Забота о них не требовала той энергии, что была необходима для обеспечения плодородием целого государства, состоящего из разрозненных полисов, да и с заботой о нескольких небольших странах не могла сравниться. Так что обнаруживать себя не было никакой необходимости, и Перси никому не мешал. Он просто одаривал их новый дом любовью, и эта любовь взрастала по весне, обеспечивая их тем, что больше нельзя было приобрести в магазинах. Мысль о том, что он стал одним из тех земледельцев, что приносили ему жертвы когда-то, казалась Перси забавной. Но изменилось не столь многое. Он заботился о земле, и люди, которых эта земля кормила, были благодарны ему. Это давало надежду на восстановление прежнего порядка и на то, что мир сможет оправиться после того, что сотворил с ним Аид. Они могли бы начать заново на этом новом месте. Ферма стала бы точкой отсчета не только для них, но и для всего остального человечества, потому что они первые восстановили бы правильный порядок вещей. Так он грезил, с каждым днем все больше привыкая к своему новому короткому имени и человеческим проблемам, мало по малу привязываясь к сыну и жене честного копа Округа Кинг и молчаливому охотнику по имени Дэрил. Диксон был диким, но преданным, и чем лучше они узнавали друг друга, тем сильнее он напоминал Перси его подругу Артемиду, как и остальные олимпийцы не пережившую триумф Аида. Порой Перси думал о том, что родись Дэрил на пару веков раньше, он бы стал любимчиком гордой богини охоты, и мысль об этом была одновременно горькой, как полынь, и сладкой, как мед. Перси боялся потерять и его тоже, но старался не думать об этом. Вместе они вернули жизнь на опустевшую ферму, и этого было вполне достаточно для счастья. А потом острый насмешливый взгляд снова впился под лопатку, начертив на спине перекрестье прицела, и ужас сковал ледяным коконом, не позволяя сдвинуться с места. Аид нашел его, и привел смерть за руку. Голодные мертвецы сбились толпой и вышли из леса, взяв ферму в кольцо и неотвратимо сдавливая их в тисках. Укрепленный забор проломился под их общим весом, и сотни неприкаянных душ, замурованных в собственной мертвой плоти, клацая гнилыми зубами, двинулись к дому, в котором жили его люди. Перси смотрел на это, замерев возле амбара, и отчетливо понимал, что не сможет вытащить всех. Его люди умрут, и он виноват в этом, потому что позволил себе остановиться, зная, что должен бежать. Но Карл — не по годам серьезный голубоглазый мальчишка — закричал «папа» и, поправив съехавшую на лоб ковбойскую шляпу, побежал к нему с револьвером в руках, и Перси вспомнил, что больше не имеет права бояться. Они заманили часть мертвецов в амбар, подожгли его и побежали к дому, собирать остальных. Смерть топтала поля, оскверняя землю, и мирная жизнь, которую они вели до этой ночи, казалась блаженным призрачным сном, развеянным кровавой зарей. Они бежали, а мертвецы тянули к ним руки и клацали зубами в опасной близости от шей и лодыжек, и горящий сарай на фоне разгонял темноту, словно гигантский светильник, коптя беззвездное небо. В ту ночь Перси понял, что не сможет ни оградить своих людей от смерти, ни убежать от Аида. Также он понял, что не имеет права терять бдительность. И пусть они не смогут не остановиться в какой-то момент, потому что женщина, зовущая его своим мужем, ждет ребенка и нуждается в прочных стенах, которые защитили бы её от ходячих, Перси решил, что отныне будет прислушиваться к своему чутью, а не тешить себя ложными надеждами. Его люди были напуганы и выбиты из колеи. Они обрели дом и снова его потеряли. Некоторые из них так и остались на ферме, разорванные ходячими на куски. Они нуждались в сильном лидере, нуждались в том, кто взял бы ситуацию под контроль и повел бы их за собой. И Перси стал им, пусть никогда раньше никого не возглавлял и не вел за собой. Это были его люди, его ответственность, и он не собирался больше позволять смерти заставать его врасплох. Впереди их ждал долгий путь.

***

Аид не спешил выбирать себе подходящее тело и идти за мужем. Сначала он спровадил первородных в пожалованную им галактику, потом договорился о нейтралитете с индийскими богами и наконец задобрил щедрыми жертвами молодых американских божков, чтобы те не путались под ногами, когда он придет за своим в их земли. Затем он начал расставлять фигуры на шахматном поле. Он никогда не торопился и не совершал опрометчивых поступков, и потому всегда побеждал. Каждому было отведено свое место в намеченной игре, и ходы были просчитаны наперед. И пока его прекрасный наивный муж играл в человека, думая, что может укрыться от его взгляда, Аид загонял его в силки, не оставляя возможности для маневра. Они оба знали друг друга достаточно хорошо, чтобы видеть шаги друг друга наперед, но разница между ними состояла в том, что Перси был куклой, а Аид — кукловодом, и пока один был связан по рукам и ногам, подчиненный движению нитей, второй этими нитями управлял. С каждым месяцем затеянная игра нравилась Аиду все больше. Момент встречи близился, и царь мертвых уже предвкушал свое эффектное появление на шахматной доске. Перси должен был раз и навсегда уяснить, кто хозяин в этом мире и склонить голову. И, возможно, если бы он извинялся за свое постыдное бегство достаточно старательно, Аид даже оставил бы в живых некоторых его двуногих зверушек. Может быть. Но пока мат не был поставлен, он старался не дергать за ниточки слишком сильно, оставляя мужу иллюзию свободы. Тот не разочаровывал его. Быть человеком всегда было трудно, но теперь, в бесчеловечных условиях, эта задача стала в сто крат тяжелее, а Перси всегда играл по правилам, и потому человеческая природа постепенно меняла его. Аид называл это шлифовкой. Его мальчик уже стал убийцей и теперь постепенно превращался в чудовище. Он защищал своих людей, но, чтобы уберечь их, ему приходилось платить высокую цену и принимать решения, которые он не хотел принимать. Когда имеешь что-то хорошее, всегда найдется тот, кто захочет у тебя это отнять. Когда имеешь дело с хищниками, рано или поздно наступает момент, когда приходится вырвать кому-нибудь глотку. «Мы или они» — вот какой девиз был в новом мире, и Перси пришлось принять это, потому что на нем лежало бремя ответственности за других. Но когда жестокость для тебя становится нормой, ты уже не можешь остаться прежним. Ты словно криво сросшаяся сломанная ветка — начинаешь расти в другую сторону, и проще отрезать целиком, чем пытаться вернуть прежнее направление. Отстаивая своих людей и территорию, Перси без зазрения совести удобрял землю кровью, и, видя плоды его трудов, Аид не мог не испытывать гордости. Отчасти падению бога весны способствовал одноглазый Балор. Ирландский бог на американской земле — он брал нахрапом то, что ему не принадлежит, пользуясь тем, что правила игры изменились. Он корчил из себя хорошего парня, прикрывая чинимые разрушения заботой об общем благе, и мнил себя всесильным. Наблюдать за их с Перси противостоянием было любопытно и даже немного волнительно, но Аид всегда знал, кто его муж на самом деле, и потому не сомневался, кто выйдет из их схватки победителем. Его цветочный мальчик умел обрастать шипами, и пусть сам Перси не желал признавать это, в подземном царстве он по праву занимал трон рядом с богом мертвых. Кроме того, он встретил чудом выжившую Афину, которая всегда была на его стороне, и даже в человеческом теле представляла серьезную угрозу. Сменив копье на меч, она обезглавливала своих врагов с той же безжалостной уверенностью в собственной правоте, что и прежде, и её хладнокровия хватало на них обоих в те редкие моменты, когда Перси вспоминал, что обещал своей матери поддерживать мир. А когда бок о бок с тобой сражается Афина, пусть и прикрывающаяся личиной темнокожей самурайки, проиграть какому-то ирландскому божку попросту невозможно, сколько бы смертоносен не был его взгляд. Так что в какой-то степени Аид был даже рад, что она выжила. Конкретно ей зла он никогда не желал, а его мужу она оказалась весьма полезна в трудную минуту. Что, впрочем, совсем не гарантировало, что Аид не избавится от неё, когда подвернется удачная возможность. Но сейчас Перси нуждался в передышке, и Аид был настроен достаточно благосклонно, чтобы дать ему её. В конце концов, он не был извергом. Кроме того, у него тоже были свои представления о справедливости и хорошем поведении. Перси пролил достаточно крови, чтобы утолить его жажду, и заслужил немного свободы. В любой игре может быть перерыв, если ты устанавливаешь правила.

***

За забором расчищенной от ходячих тюрьмы можно было развести огород. Перси думал об этом вскользь, по привычке, не придавая мысли особого значения. Ему некогда было копаться в земле — нужно было сопровождать Дэрила на вылазки и следить за безопасностью. Да и какой смысл облагораживать место, которое вот-вот придется покинуть? Он знал, что не сегодня, так завтра ходячие проломят забор, или возле тюрьмы объявится очередной «благодетель», который сделает это за них. В последнее время Перси не чувствовал себя под прицелом, а значит Аид пока не планировал подбираться ближе, но он не обманывался иллюзией безопасности. Безопасно больше не было нигде, и они потеряли уже достаточно людей, чтобы уяснить это раз и навсегда. И все же общими усилиями одноглазый Балор кормил собой червей, а заборы все еще стояли, укрепленные вбитыми в землю кольями. И это временное затишье они вполне могли бы использовать для разведения огорода. Если бы они сами выращивали себе еду, выходить за ограждения приходилось бы реже. Когда эту навязчивую мысль озвучил терпеливый седой Хершел, Перси уже знал, чем закончится разговор. Чего он не мог предположить, так это того, что тот попросит его больше не брать в руки оружие, направив энергию в мирное русло. Хершел убеждал Перси в том, что теперь в этом нет необходимости, а ему нужно время прийти в себя после всего, что случилось. Его заботливый мудрый взгляд напомнил Перси о матери, и, наверное, это было одной из решающих причин, по которым он согласился. События последних месяцев действительно изменили его, и Перси начал забывать, что жить в человеческом теле еще не значит быть человеком. И пусть так было проще принимать решения, он не хотел становиться чудовищем. Мальчик, которого он уже привык называть своим сыном, учился, глядя на него, и Перси хотел, чтобы он учился поступать правильно, а не бесчеловечно. Поэтому он снова занялся заботой о земле и приобщил к ней Карла. И пусть так не могло продолжаться вечно, сейчас это было самое правильное, что они могли сделать. Потом им, конечно, снова пришлось бежать, разлучаться и терять людей в дороге. Смерть Хершела, временами так похожего на его мудрую мать, была символом конца той мирной жизни, которую они пытались построить дважды — на ферме и за оградой опустевшей тюрьмы. И даже когда они нашли Александрию, Перси отчетливо понимал, что они не отыщут там покоя. Он чувствовал, что что-то грядет и очень скоро. Что-то неотвратимое и беспощадное, как лавина. Под лопаткой жгло, словно кто-то ставил там клеймо раскаленным железом.

***

Земля под коленями была холодная и сырая. Фары джипа освещали ночь, как когда-то горящий амбар наводненную мертвецами ферму. Перси смотрел на мужа снизу вверх, не опуская взгляд. Он не чувствовал страха. Теперь, когда то, чего он так стремился избежать все это время, наконец произошло, бояться уже было бессмысленно. Аид сделает то, что посчитает нужным, и никто не сможет ему помешать. Перси не собирался просить пощады. Муж смотрел ему в глаза торжествующе и улыбался так же насмешливо и безжалостно, как в тот день, что убил своего брата. Его суть просвечивала сквозь человеческую кожу, делая лицо похожим на страшную маску. И если Перси вполне мог сойти за Рика Граймса даже для его близких, то в стоящем перед ними мужчине не было ничего от того несчастного физрука Нигана, чье тело он занял. Но никто не знал Нигана до апокалипсиса, и некому было оплакивать его смерть. Голодные мертвецы толпились поодаль, окружив поставленных на колени людей, но не подходили ближе, усмиренные волей своего хозяина. Перси рассеянно скользнул по ним взглядом, испытывая жалость вперемешку с отвращением. — То, что ты делаешь, нарушает законы природы. Ты ведь понимаешь это? — спросил он негромко, вновь встретившись с Аидом глазами. Муж рассмеялся и присел на корточки, ухватив его пальцами за колючий подбородок. — Я не нарушаю законы природы, детка, я их создаю. Теперь это — закон, — он указал битой в сторону клацающих зубами мертвецов. — Мы с тобой зачали новый мир, и в этом новом мире работают новые правила. Сейчас самое время смириться и наконец принять их. — Или убить тебя. Аид усмехнулся, очертив его нижнюю губу большим пальцем, и поднялся на ноги, уложив обмотанную проволокой биту себе на плечо. — Знаешь, я соскучился по тебе, солнышко. Так что я сделаю тебе маленький подарок, и позволю выбрать. Кого из них мне убить первым? Перси сжал челюсти, чувствуя, как шипы вспарывают кожу на спине, и ладони начинают зудеть из-за пробивающихся сквозь них ростков. Его люди молчали, скованные ужасом и непониманием, и за каждым из них стоял человек Аида с автоматом в руках. Перси чувствовал, что и за ним стоит такой же. Но он не был человеком и больше не собирался стоять на коленях. Рубашка рвалась там, где появлялись шипы, но под курткой этого не было видно. Аид стоял в полуметре от мужа и наблюдал за выражением его лица с насмешливым любопытством, словно предполагал, что произойдет дальше, но не был до конца уверен. Напряженная тишина давила на перепонки, и только копошение мертвецов в отдалении немного разбавляло её. Перси чувствовал, как рубашка пропитывается кровью и липнет к расходящейся коже, но не ощущал боли, переполняясь силой, которую блокировал все это время. Он знал, откуда взять её с избытком. Его мать была мертва, но отчасти все еще была рядом, и энергия земли, которая циркулировала между ними веками, теперь питала его, как цветок, наполняя жизнью. Если бы Перси знал, что такое ядерный реактор, он бы непременно сравнил себя с ним мысленно, но он не знал, и потому ни о чем не думал, когда поднялся с колен и сделал шаг навстречу мужу. Сила переполняла его, а вместе с ней переполняла и радость. Он чувствовал себя как никогда свободным. — Ты прав, правила игры изменились, — сказал Перси. — Но кое-что осталось неизменным. За смертью всегда следует воскрешение. А это уже моя вотчина, не твоя. Лезвие в его рукаве холодное, как земля, и такое же влажное от крови. Аид удивленно приподнимает брови, когда оно жалит его в сердце, как пчела.