Такой невозможно глупый

- Блять. Светлая макушка с глухим стуком ударяется о каменную стену, наверное, чудом не продырявливаясь. Хотя болит знатно. Но не это сейчас самое главное. Феликс зажмуривает глаза всего на секунду, сдерживая поток слёз и прогоняя желание прилечь прямо здесь – на полу заброшенного женского туалета. - Ты чего такой кислый, Ли? – насмешливый голос пробирает до самых костей, да так, что хочется вырвать все внутренности, лишь бы больше никогда не слышать. – Хочешь что-то сказать? Нет. Он не хочет. Он знает, что скажи он хоть слово, получит вдвое больше. Феликс морщится, прикрывая дрожащие веки, и отворачивается, прижимаясь щекой к холодному камню. - Какой же ты жалкий. – Джинён скалится, обдавая вторую щёку горячим дыханием. Раздаётся звон, еле слышный сквозь толстую дверь, ведущую в коридор. Феликс, пытающийся не выдать своего облегчения, стоит, не двигаясь и лишь слегка подрагивая. Брюнет напротив сжимает челюсть и резко выдыхает. - Повезло тебе, мелкий. – он выпрямляется и, выхватив свой рюкзак из рук спокойно наблюдающего за всем друга (а есть ли у таких вообще друзья?), идёт к выходу. Услышав звук закрывшейся двери, Ли громко всхлипывает и падает на холодный кафель. Несмотря на то, что комнатой по предназначению никто не пользовался, здесь всегда было чисто. И туалеты, которым не находили применение уже, наверно, лет сто. И умывальники, которые, хоть и покрылись лёгким налётом от старости, были чище чистого. И пол, по которому почти каждый день ходили заблудшие студенты, в поисках места для поговорить, перекурить, поплакать. Заброшенный женский туалет на первом этаже был всегда чистым. Пока кто-то не запачкает всё своей кровью.

—

Хогвартс был… не тем, чем казался. По крайней мере не для Феликса. Не для таких, как он. Когда он был ребёнком, родители рассказывали о том, насколько волшебным было это место. Сколько хорошего принесло в их жизни, а сколько приключений! Но то, что происходило в стенах школы сейчас, вряд ли можно было назвать приключением. И из хорошего здесь, наверное, только лишь пара учителей. И ещё несколько учеников. Феликс дёргается, когда рядом с ним из неоткуда появляется Джисон, усаживаясь прям под боком и укладывая свой подбородок на плече блондина. - Твою мать, Сони, ну нельзя же так. – Ли выдыхает, прикрыв глаза, и тянется к стакану с тыквенным соком. - Прости, но ты нас избегаешь. А единственное место, где мы точно можем тебя найти – здесь. – гриффиндорец пожимает плечами, продолжая упираться подбородком в жёлтый ободок на мантии Феликса. – Почему ты вчера не пришёл? Феликс нарочито долго отпивает со стакана, пытаясь придать себе сил говорить ровным голосом. - Устал. Да и настроения не было. Хан хмурится, но больше вопросов не задаёт. Лишь обнимает блондина за свободную руку, продолжая ждать, пока тот отобедает. Через пятнадцать минут у них совместная гербалогия. - Чего этот недоношенный так на нас палит? – голос Джисона звучит недовольно, и Феликсу не нужно даже смотреть, чтобы понять, о ком речь. - Наверное, не может привыкнуть к тому, что факультеты между собой дружат. Слизеринцы-то не особо общительные у нас. – Феликс издаёт что-то на подобие смешка. Получается сухо. - Да, но не все ведь. Феликс грустно выдыхает и бросает взгляд на край слизеринского стола – туда, где обычно сидели Хёнджин и Чанбин. Те сейчас весело о чём-то переговаривались с чанбиновым другом, кажется, Уёном. Тоже слизеринцем и, наверно, одним из тех, кто не так уж и плох по своей натуре. - Не думаю, что у него хватит смелости смотреть так на Чанбина. – стоило ли добавлять что-то о Хёнджине? Ведь тот был лучшим другом старшего и его протеже. Джисон, видимо, подумал о том же, потому как медленно кивнул, прикусив щеку изнутри. Джинён был не единственным, чьего тяжёлого пристального взгляда пытались избегать. Только вот второй человек, в отличии от Пака, награждал таковым немногих, и очень даже заслужено. Поэтому, когда широкоплечий гриффиндорец, перебежавший от одного стола к другому, неожиданно появился за спинами двух друзей, слизеринцу пришлось переключится на сидящих рядом одноклассников. Нарываться на подозрения Бана не хотелось никому. - Феликс! – он широко улыбается и обнимает блондина за шею, прижимаясь щекой к его макушке, из-за чего блондин слегка вздрагивает. Чан списывает это на элемент неожиданности, Джисон – так и вовсе не замечает. Эти гриффиндорцы какие-то до жути тактильные. – Почему ты вчера не пришёл? – ещё и говорят одинаково. - Прости, Чанни, я устал. – Ли мягко улыбается, когда старший кладёт обе свои руки на его плечо и плечо Джисона. – Слишком много всего навалилось. - Это потому что ты не даёшь себе отдыхать! Что вообще с тобой приключилось? – одноклассник из гриффиндора хмурит брови, тыча в его грудь пальцем. – Ты, хоть и трудолюбивый, однако не из тех, кто перенапрягается. А в последнее время только то и делаешь, что нудишь над книгами и залипаешь в библиотеке. Неужели тебя так пугают грядущие СОВы? - А тебя нет?! – Феликс удивлённо вскидывает брови, ведь экзамены, они-то на самом деле страшные! Хотя на дворе только октябрь и спешить поистине было некуда. Но друзьям об этом знать не обязательно. Друзья пускай думают, что Феликс слишком обеспокоен своим призрачным будущим. Которое, судя по последним событиям, могло в любой момент исчезнуть, так и не наступив. - Мерлин, да ещё ж даже не Хэллоуин! Даже профессор Лонгботтом говорит нам не переживать, хоть и заваливает кучей домашки… - Вот именно! Представляешь, что будет дальше?! - Успокойтесь, ребят. – Чан тихо смеётся, легонько сжимая оба плеча. – Ликси прав, дальше – хуже. Но, Феликс. – гриффиндорец смотрит ему в глаза так успокаивающе, что хочется смотреть в них и только в них. Потому что это единственное, что заставляет его почувствовать хоть каплю тепла впервые со вчерашнего дня. – Если ты будешь себя перегружать, полетишь кукушкой ещё до Рождества. А мы ведь этого не хотим, так? Чан осторожно поглаживает плечо хаффлпаффца и продолжает смотреть, а Феликс – плавиться. Под этим взглядом, касаниями и светом, что, казалось, исходит от улыбки старшего. Он вовремя себя одёргивает и сдержанно улыбается. - Конечно нет. – он тяжело вздыхает и кивает. – Обещаю, следующую встречу я не пропущу. - Отлично. – Джисон широко улыбается и хлопает друга по свободному от чановой руки плечу. – Потому что она уже завтра. - К тому же, завтра пятница. Так что, спешить нам некуда. – Чан улыбается и прежде, чем вернутся к гриффиндорскому столу, напоследок треплет Феликса по волосам. Блондин чувствует, как внутри всё ноет в желании подойти и просто обнять его, услышав тихое «всё будет хорошо». Только вот он не позволит никому из них узнать, что всё на самом деле пиздец как плохо. Повернув голову обратно, он ловит на себе пристальный взгляд Джинёна, и резко опускает голову в тарелку. Из-за таких вещей, как неконтролируемые улыбки и зачарованные взгляды, ему и прилетает. Из-за таких вещей его, вероятно, когда-то и убьют.

—

Феликс делает тягу и задерживает дыхание настолько, насколько может. И когда чувствует, что лёгкие начинает сдавливать, выпускает густой едкий дым, едва не закашливаясь. Но он делает это не впервые. Да и пробовал траву потяжелее. Чан, сидящий под боком, обеспокоено смотрит на младшего. Он не был поклонником наркотиков, даже лёгких. Ему больше по вкусу приходилось домашнее брусничное вино из трёх мётел или же, на крайняк, рюмка-вторая огневиски. Но наркотики он не понимал. - Расслабься, Чанни. – Чанбин, сидящий на полу и подпирающий спиной огромную кровать, улыбается безмятежно. Возможно, потому что того уже накрыло. Возможно, потому что Хёнджин, докуривающий их косяк, скрученный на троих, запустил руку в волосы старшего и мягко почесывает того ногтями. – Твоё вино тебя продержит дольше, чем нас – это. Гриффиндорец обречённо выдыхает и вновь смотрит на Феликса, который поджимает под себя коленки и прячет лицо за воротником огромной футболки, выглядывая лишь одними глазами. Чановой футболки. Мысль об этом грела лучше всякого вина. И в то же время разбивала на мелкие кусочки. - Феликс. – Чан зовёт тихо. Так, чтобы никто не услышал и так, чтобы тот, кто слышал, понял, что разговор не для их ушей. Блондин томно переводит покрасневшие глаза на парня. - Да? – немного хриплым голосом спрашивает тот, всё ещё прячась под футболкой. - Я скучаю, Феликс. – переходит почти на шёпот и невесомо проводит пальцами по холодным костяшкам хаффлпаффца. До Ли не сразу доходит, что его, вообще-то, касаются. И касаются очень приятно. Он не понимает, дело в траве или в самом Чане, но касания эти в разы приятнее тех, что… в разы приятнее вообще всех. - Но я же здесь. – непонимающе отвечает тот, цепляясь накуренным взглядом за два мерцающих глаза напротив. Чан, что сидит на полу, буквально в ногах у скуксившегося на широком кресле Феликса, прикусывает нижнюю губу изнутри и грустно выдыхает. - Ты не понял. – он накрывает ладонь блондина своей, после чего легонько сжимает её. – Я скучаю по тебе. По… нам. Феликс не понимает. Где-то там есть нить когда-то происходящего, но она ускользает. - Не говори мне, что ты не чувствуешь того же. В противном случае, ты не сидел бы сейчас здесь в моей футболке. Футболка. Феликс высовывает голову из-под плотной ткани и смотрит на чёрную футболку. И нащупывает нить, вспоминая. Как они всей своей брашкой напились огневиски в первые сентябрьские выходные прямо здесь, в старом домике лесничего. Как почти все из них чудесным образом испарились, кто куда. Как совсем неразговорчивые (кроме как друг с другом) в тот вечер Хёнджин и Чанбин, толком не попрощавшись, отправились в подземелья. И как Чан, который уснул на коленях Феликса, не хотел просыпаться. - Ча-а-ан. Чанни. – Феликс тихо посмеивается, пытаясь растормошить старшего. Тот мычит сквозь сон и вместо того, чтобы встать, переворачивается, выдыхая младшему в тонкую рубашку на животе. Ли чувствует, как внутри что-то замирает, а затем обрывается. Чан, оказывается, очень красивый, когда спит. И не только, когда спит. Феликс необдуманно тянется к щеке гриффиндорца. Необдуманно проводит пальцами по его ней и необдуманно касается оголённой шеи, спускаясь к прикрытому чёрной футболкой плечу. Необдуманно ведёт своими крохотными пальцами по расслабленному предплечью и всё так же – необдуманно – берёт его за ладонь, осторожно сжимая. - Если ты так пытался меня разбудить, то у тебя получилось. Блондин с испугу отдёргивает руку и смотрит на Чана во все глаза, но тот лишь сонно улыбается, перехватывая его ладонь и прижимая к собственной щеке. А Феликс лишь смотрит, не понимая: то ли пьян, то ли спит ещё. - Не пугайся так, я же не ругаюсь. – сонно бормочет тот, вновь прикрывая глаза. – Все уже разошлись? - Да, буквально недавно. – Феликс смотрит на спящего Чана и, Дамблдором клянётся, меньше всего ему хочется уходить в хаффлпаффскую гостиную. – Скоро полночь. Входные двери закроют. Бан тяжело вздыхает. Если они не успеют, придётся ночевать здесь, а потом ранним утром кое-как пробираться в спальни. Нужно вставать. Да вот что-то только совсем не хочется. Он прижимает руку Феликса к своей щеке, поглаживая её и замечая: а ручка-то маленькая. И на удивление холодная. - Ты не мёрзнешь? Ли удивляется такому вопросу, а затем замечает, как большой палец Чана проводит по тыльной стороне его ладони, и хмыкает, усмехаясь. - Нет. То есть, руки и ноги у меня холодные всегда, но я привык к этому ощущению. - И что, они никогда не нагреваются? - Ну, разве что иногда… Чан открывает глаза и смотрит на Феликса снизу-вверх так опьянённо заинтересовано, что у младшего под кожей, кажись, разлилось дезиллюминационное – стало как-то приятно прохладно во всём теле. Он сжимает руку чуть крепче и поворачивает голову, прижимая чужую ладошку к губам на каких-то две секунды, затем обдавая её горячим дыханием. Феликс, что сидит не двигаясь, кажись, не дышит вовсе. - Так лучше? – спрашивает Чан, затаив дыхание и встретившись с ошарашенным взглядом. Феликсу кажется, что тот задал невероятно правильный вопрос. Теплее его руке от этого не стало. Но лучше – ещё как. Блондин коротко кивает, не в силах произнести и слова. Язык словно прилип к нёбу, а внутри всё ходуном. Поджилки дрожат; лёгкие то расширяются, то сужаются до невиданных размеров; сердце колотит через раз по рёбрам так, что услышать могли на опушке Запретного леса. Что уже говорить о Чане, который лежит под самой его грудью и мягко целует ладонь, поднимая её вверх и спускаясь губами по предплечью. Доходя до самых локтей, скрытых закатанными рукавами белой рубашки. Он поднимает глаза и замечает поплывший взгляд блондина, вперившегося сначала в чановы глаза, а затем – в губы. В большем Чан не нуждался. Он упёрся ладонью в пол и сел, а второй медленно зарылся в окрашенные блондинистые волосы, мягко притянул Феликса и прежде, чем поцеловать, выдохнул в самые губы: - Ты не против? Феликс коротко мотает головой и, прикрыв глаза, сам двигается навстречу, касаясь своими на удивление горячими губами чановых почти таких же. Он рвано выдыхает, потому что это оказывается настолько приятно, что хочется скулить. Чан был не только лучшим человеком, которого он знал, Чан ещё и целуется хорошо. Или, быть может, второе зависит от первого? Феликс не уверен, Феликс вообще отодвигал любые мысли о том, что гриффиндорец может быть больше, чем другом. Ему стоило бы это сделать и тогда. До жадных поцелуев вниз по коже. До прерывистого дыхания из-за того, что касались там, где никто и никогда. Прежде, чем «ты уверен, Феликс?». И прежде, чем «не останавливайся, прошу, не останавливайся». До того, как задрожит в крепких ласкающих руках и до того, как почувствует на себе сцеловывающие слёзы губы. До смятой ни на что непригодной рубашки, и до «возьми мою футболку, у меня тут ещё байка есть». Да, Феликсу стоило сделать это ещё тогда. Прежде, чем они решат, что остаться на ночь в домике у тыквенных грядок будет хорошей идеей. Прежде, чем переспят, но проспят всего час или около того – потому что будут целоваться всю ночь, грея друг друга в объятиях. Прежде, чем разминутся, растрёпанные и счастливые, и отправятся кто куда: гриффиндорец в башню, хаффлпаффец в подвал. И прежде, чем совершенно не выспавшийся Феликс, с мятой рубашкой в руках, столкнётся с отчего-то донельзя довольным Джинёном Паком. Прежде, чем вся его школьная жизнь превратится в череду побоев и вечных издевательств.

—

Он избегает Чана все выходные, и довольно удачно. Выходить ему никуда не нужно, кроме как поесть, но ведь в этом и вся прелесть жить возле кухни – всегда можно забежать к эльфам и попросить у них немного еды. Но, конечно же, жизнь не могла быть к нему так благосклонна. Потому что за никуда не спешащими выходными следовал понедельник. А по понедельникам у них сдвоенные заклинания в кабинете прямо напротив того, где у Чана были руны. Феликс упрямо смотрит в пол, надеясь, что Бан не успеет к началу урока, и не станет его расспрашивать, куда тот сбежал в пятничный вечер. Рассматривает свой левый ботинок, немного поцарапанный на носке, и весь внутренне сжимается, когда слышит до болезненного родной смех. Сердце, кажись, уже где-то в пятках. Он чувствует. Видит боковым зрением, что тот подходит и знает, что бежать уже некуда. - Феликс… - Заходим, дорогие, заходим! Преподаватель заклинаний выглядывает из класса как нельзя вовремя. Феликс поднимает голову и, встретившись с малость встревоженным взглядом Чана, лишь извиняется. - Мне нужно на урок. – он сжимает лямку рюкзака и протискивается между учениками, желая оказаться как можно дальше и от Чана, и от чановых печальных глаз, и от его пробирающего до костей голоса. Потому что Чан делает его слабым до невозможности. Потому что Чан заставляет Феликса думать, что его, вот такого неправильного, можно любить. - И что только он в тебе нашёл, а? – выплёвывает Джинён, сидя на корточках в старом, похожем на склад всего забытого, кабинете. – Ты же такой нескладный. Худые руки, тощие ноги. Щёк нет, скул тоже. – Пак склоняется над сидящим на полу хаффлпаффцем и сжимает его челюсть, резко поворачивая лицом к себе и мерзко ухмыляясь, заметив застывшие в глазах слёзы. – Хотя губы у тебя красивые. Сосёшь ты, наверно, отлично. – он проводит грубым пальцем по нижней губе Ли и сжимает челюсть до боли, не давая тому вырваться. Надавливает коротким ногтем на тонкую кожицу и медленно ведёт вниз, сдирая её и упиваясь каплей крови, накапливающейся и стекающей струйкой по подбородку. - Ц-ц-ц, как же так. – Джинён размазывает пальцем кровь по подбородку и смотрит в испуганные глаза. – Не порядок. – он опускает взгляд на кровоточащую губу и по животному облизывается. – Давай-ка я помогу тебе с этим. Феликс хочет шею себе свернуть, лишь бы не дать ему сделать то, что задумал. Но слизеринец сильнее, а блондина буквально прижали к стенке. Он чувствует мерзкие шершавые губы на собственных и вжимается затылком в стену так, словно та могла внезапно исчезнуть и дать ему путь отхода. Внезапно его нижнюю губу обдаёт болью – Пак впился зубами прямо в рану. Феликс то ли стонет, то ли кричит от боли, и упирается ладонями в чужую грудь. Внезапно двери открываются и в проёме появляется голова одного из стоящих на стороже. Джинён резко отрывается от Феликса, продолжая сжимать его подбородок, и смотрит на застывшего в дверях слизеринца. - Чего? - Там слышен голос директора. А у вас тут не очень… тихо. Джинён злобно выдыхает и кивает. Как только дверь закрывается, он отпускает подбородок младшего и подрывается, выпрямляясь. Вытирает рукавом мантии рот, стирая следы крови и, подняв сумку с запыленного пола, говорит своё мерзкое «увидимся». Как только Феликс остаётся в кабинете один, он уже не уверен, что хоть когда-нибудь выйдет за его пределы. Потому что умереть хочется здесь и сейчас. Он подносит дрожащую руку к губе и, несмотря на собравшуюся с пола грязь, прикладывает ладонь к ране всего на секунду. Отводит и замечает тут же скопившуюся кровь. Блондин всхлипывает и зализывает рану, вспоминая, как двумя минутами ранее это же сделал Пак, и едва сдерживает рвотный позыв. Перед глазами всё плывёт, в ушах звенит и дышать так сложно, будто кто-то с силой дал под дых. Он поджимает под себя ноги и, обхватив руками колени, начинает покачиваться, беззвучно плача. Смешивая слезами, струящимися из глаз, и кровь, и грязь, и, кажись, остатки чужой слюны. Больше, чем прекратить это всё здесь и сейчас, хотелось только смыть с себя всё без остатка. Залить шампунем глаза, чтобы выжечь все образы. Разодрать мочалкой лицо, чтобы губы в мясо и никогда больше не чувствовать отвратительных касаний. Полежать под водой с минутку-вторую и, по счастливой случайности, не вынырнуть. Однако ванные у них только для старост, и пароля Феликс не знает. Поэтому стоит под струями горячей воды вот уже час, мечтая расплавится и вытечь по трубам вместе с остатками геля для душа. Он поворачивает кран и, стряхивая с волос капли воды, тянется за полотенцем. Вытирает лицо, просушивает волосы, вешает его на крючок и тянется к тому, что побольше. Механически вытирает всё тело, натягивает на себя бельё, пижамные штаны и футболку. Обувает мягкие тапки и, подойдя к зеркалу, начинает рассматривать своё бледное лицо. Ходячий труп с разбитой губой, не иначе. Услышав скрип двери, Феликс вздрагивает. Был уже час ночи и никого в это время, обычно, в душевых быть не должно. Он – исключение. Он просидел в том затхлом кабинете семь часов, потом тихо пробрался в спальню и сказал, как оказалось не спящему Сынмину, что был в библиотеке, а потом нарвался на какого-то неизвестного ему слизеринца, который «явно встал не с той ноги». Конечно, тот вряд ли ему поверил, но ничего больше говорить не стал. Лишь молча кивнул и напряженным взглядом проводил его к двери. Ли всматривается в зеркало и видит, как из-за угла выходит встревоженный Чан, замирая и впираясь взглядом прямо в стеклянные глаза Феликса, отражённые на поверхности. Блондин поворачивается и по одному лишь виду гриффиндорца понимает: Сынмин. Они стоят так с минуту, тупо глядя друг на друга, после чего Чан подлетает к Феликсу, замечая, как с глаз того начинают течь слёзы. Он обнимает его, прижимая к своей груди, и целует смазано куда-то в макушку. Феликс жмётся к старшему, громко всхлипывая и обнимая за талию. Сжимает на спине чёрную байку и тычется носом в тёплую шею, заливая ту слезами. Больше, чем умереть, хотелось только остаться рядом с ним.

—

Чан теперь от него не отходит, и это не остаётся незамеченным. На них странно поглядывают, когда те обедают вместе – в основном всегда за гриффиндорским столом; и подозрительно косятся, когда Чан прожигает взглядом любого слизеринца, кто не Чанбин, Хёнджин или Чонин – четверокурсник, которого не отправили на Хаффлпафф только благодаря его чрезвычайной хитрости и амбициозности. Парень всегда добивался того, чего хотел, но – что самое главное – никогда не шёл по головам. Чан не поверил, что Феликс не знал того слизеринца, но допрашивать не стал. Особенно после того, как просидел полтора часа в душевой, успокаивая младшего. - Чан… Чан! – говорит тот чуть громче, когда понимает, что гриффиндорец так увлечён беседой с Джисоном о предстоящем матче, что не слышит. – Я пошёл. - Стой, я тебя проведу. – бросает тот и откладывает вилку. - Нет, я пойду один. – он ловит на себе взгляд карих глаз и тяжело вздыхает. – Не смотри на меня так. Ты не можешь таскаться со мной вечно. И просить всех вокруг приглядывать за мной тоже. – выделяет тот, намекая, что знает о том, что их численные друзья с разных факультетов таскаются за ним вот уже две недели не просто так. – Я просто иду в гостиную. Мне нужно дописать реферат к зельям и прочитать огромный параграф на трансфигурацию. Бан вздыхает и коротко кивает головой несколько раз. Как-никак, а Феликс прав – он не может оберегать его неизвестно от чего постоянно. - Спасибо. – Ли мягко улыбается и хлопает старшего по плечу. Он выходит в коридор и сворачивает, думая о том, за что же ему взяться сначала: с одной стороны, он уже знал, о чём писать в реферате, но с другой – исписать нужно три пергаментных листа длинной в десять сантиметров с обеих сторон. Да уж, пятиклассников не щадят от слова совсем. Он не успевает подумать о трансфигурации. В один момент его рот оказывается закрытым чьей-то рукой, а в плечо неприятно впивается ещё одна. А во второй он уже стоит прижатым к стене в заброшенном женском туалете. Феликс пытается не паниковать, но расширенные от страха глаза выдают его с потрохами. - Надо же. – низкий голос Пака заставляет блондина вздрогнуть. – Не думал, что смогу тебя теперь ещё хоть раз увидеть вблизи. – он наклоняется, выдыхая прямо на ухо сжавшемуся Феликсу: - Ты же теперь у нас везде со своими цепными псами. Хаффлпаффец смотрит с примесью страха и злости. Джинён был один, определённо – в коридоре не было никого, как и в туалете, из которого он выглянул. Но почему-то от этого легче не становится. - Чего тебе? – дрожащим голосом спрашивает Феликс, когда рука слизеринца спускается ниже, на линию челюсти. Джинён ухмыляется и сжимает чужой подбородок до боли. - Смотрите-ка, у кого-то прорезался голос? – он мерзко улыбается и проводит большим пальцем по недавно зажившей губе, вызывая волну дрожи и неприятных воспоминаний у пятиклассника. – Интересно, а зубки тоже? Это было бы нехорошо. – он переводит свой хищный взгляд на большие испуганные глаза. – Будут мешаться. – он гадко и тихо посмеивается, не обращая никакого внимания на звонок за дверью. Значит, он никуда не спешит. Значит, может себе позволить творить, что угодно. Феликс морщится, то ли от страха, то ли от омерзения с примесью злости, то ли от всего вместе взятого. - Ну, красавчик Л-и-к-с-и? – он блестит потемневшими глазами, надавливая на нижнюю губу блондина. – Покажешь мне, чем вы с Баном занимались в той хижине?.. Он отдёргивает голову и резко закрывает глаза, чувствуя, как по щетине стекает чужая слюна. Феликс, не выдержав упоминания Чана в такой ситуации, злобно плюнул ему в лицо. Из-за чего собственное ему, вероятно, разобьют в кровь. Реакция не заставляет себя ждать. Джинён издаёт обозлённый смешок, после чего хватает Феликса за шею и, не взирая на его хриплый полу вскрик, тащит того обеими руками к туалетным кабинкам. Когда Ли пытается вырваться, он крепче сжимает шею и с силой толкает того на обветшалую дверь, больно ударяя головой и лопатками. Феликс чувствует, что в глазах темнеет, а из глаз от боли начинают течь слёзы. - Это ты зря. – шипит тот, сдавливая шею и с садистским наслаждением упиваясь хриплым дыханием младшего. Тот даже не пытается вырваться – просто немного оттянуть руку, что мешает дышать и заставлялет его лёгкие биться в агонии. – Теперь ты простым отсосом не отделаешься, пидор. – он опускает руку на ворот рубашки и оттягивает хаффлпаффца от двери. Тот успевает сделать вдох прежде, чем его снова с силой долбанут об дверь. Во рту теперь привкус крови и, кажись, кусок разодранной щеки. Джинён распахивает одну из дверей и запихивает туда Феликса, толкая на закрытую крышку унитаза. Блондин падает и делает попытку подняться, но тут же получает пощёчину и почти что ударяется виском о стенку кабинки. - Не рыпайся, иначе получишь вдвое больше! – Пак скалится, одной рукой сжимая челюсть уже откровенно рыдающего парня, а второй расстёгивая пуговицу на мантии. Когда чёрная ткань падает на пол, Джинён тянется к ширинке на штанах, и Феликс, кое-как видя из-за застилающих глаза слёз, отпирается, как может. Отворачивает голову, прижимается щекой к сливному бачку и трясётся так, словно это может хоть как-то помочь. Джинён, что нависает над ним уже со спущенными штанами, лишь гадко смеётся. – Посмотри на себя, Ли. – он вновь сжимает челюсть до боли и тянет парня на себя, заставляя того упереться поплывшим взглядом в прикрытый тёмной тканью боксёров стояк. – Ты просто жалок. Ты… Голос Джинёна резко обрывает хлопнувшая за поворотом дверь, а за ней – шум нескольких голосов и чьи-то торопливые шаги. - Блять! – тихо ругается тот и захлопывает дверь кабинки, закрывая её на засов, но уже, естественно, поздно – мелкий с четвёртого курса его заметил. - ЧАН! ЧАН! Феликс слышит знакомые голоса, и до боли знакомое имя, но почему-то не может издать ни звука. Ни закричать, ни даже прошептать ничего. Страх сковал его настолько, что тяжело даже проглотить собравшуюся во рту со слюной кровь. В дверь кабинки начинают колотить, пока Джинён со скоростью натягивает на себя штаны. Звучит чьё-то громкое «Алохомора!» и дверь открывается. Напуганный Чан, стоявший прямо за дверью, натыкается взглядом сначала на застывшего Пака, так и не успевшего застегнуть ширинку, а затем на заплаканного Феликса, что жмётся к стене и глотает слёзы своими окровавленными губами. На лице Чана смесь ужаса и злости. По взгляду Чана понятно – дальше не стоит ждать ничего хорошего. - Бан… Джинён вновь не договаривает. Его вытаскивают за ворот рубашки из кабинки и с остервенением кидают в открытую кабинку напротив, прямо на полуразрушенный туалет. Чан заходит в кабинку и закрывает за собой дверь, пока встревоженный Сынмин просит Чонина постоять на стороже. Ким подходит к дрожащему Феликсу и мягко касается его плеча. - Феликс? Феликс, всё хорошо… Мы здесь. Всё закончилось. Ли продолжает жаться к сливному бачку и дрожать, молчаливо глотая кровь и слёзы. Он видит, что рядом не Пак, и этого хватает, чтобы отпустить вообще всё. Блондин срывается на громкий плач, жмётся к обнимающему его Сынмину и, в попытке встать, падает на пол. Он чувствует тёплые ладони на своих щеках, слышит чей-то крик и ещё несколько знакомых голосов, после чего всё вокруг растворяется в умиротворяющей темноте.

—

Феликс кривится и неосознанно дёргает рукой к голове – туда, где разносится невероятная боль. Ощущение, что по ней прошлись молотком несколько раз. Блондин открывает глаза и видит вокруг приглушённый свет свечей, кучу пустых коек и кабинет медсестры в углу комнаты – он в больничном крыле. Глаза всё ещё слезятся, а горло першит. Щека, судя по всему, тоже ещё не зажила, и заживет нескоро – кожа внутри разодрана и во влажной среде этот процесс будет проходить куда дольше. Хотя, если сказать о ране целительнице, то всё залечат в один раз. Да. Наверное, так он и сделает, когда сможет с ней поговорить. И когда его тяжёлые веки не будут так давить на глаза. Феликс просыпается утром, почти что днём – и тут же натыкается взглядом на сидящих у его койки Сынмина и Чана. Те резко оглядываются и подзывают медсестру, чтобы та наконец оглядела пациента и расспросила о его самочувствии. - Ваши друзья мне уже всё рассказали, не волнуйтесь. Сейчас я принесу вам мазь и кое-какие питьевые бальзамы. Завтра уже поправитесь. – с этими словами целительница упархивает в кабинет, оставляя трёх студентов наедине. - Что вы ей наплели? – охрипшим голосом спрашивает Феликс. - Что Пак тебя гнобил, как слизеринец хаффлпаффца. – говорит Чан и замечает, как младший вздрагивает. – Его пока отстранили от уроков. Говорят, что, скорее всего, переведётся в Дурмстранг. Феликс издаёт недоверчивый смешок. - Поверь, Феликс. – Сынмин берёт друга за руку и успокаивающе гладит тыльную сторону ладони. – Он не захочет сюда возвращаться. Не после того, что… – он бросает быстрый взгляд на гриффиндорца. – Что сделал с ним Чан, и не после того, как все, кто надо, узнали, что он за человек. Феликс хмурится и переводит взгляд на сидящего прямо возле него Чана. Тот неотрывно смотрит на блондина, словно пытается впитать в себя образ размеренно дышащего и не содрогающегося в рыданиях Ли. Феликс, неожиданно почувствовавший прилив благодарности, едва заметно улыбается. - Я обещал рассказать нашим, когда ты проснёшься. – Сынмин хватает сумку с соседней койки и перекидывает её через плечо. – Профессор Ли просил передавать тебе скорейшего выздоровления. Он, к слову, совсем не удивился тому, что вся ситуация произошла именно из-за Джинёна. - Разве профессора могут так открыто выражать свою неприязнь к ученикам? - Двадцатипятилетние, видимо, могут. – Сынмин смеётся и встаёт с табурета. – К тому же, к Паку теперь неприязнь у очень многих преподавателей. – Ким хлопает одноклассника по колену и направляется к выходу. Когда тот выходит, улыбающийся Феликс смотрит на прикипевшего к нему взглядом Чана, и всё становится будто сложнее. Сложнее дышать, сложнее говорить, сложнее понять. Они сидят молча несколько минут, тупо сверля взглядами друг друга, пока их руки медленно подползают друг другу навстречу, едва касаясь чужих пальцев. - Почему ты мне не рассказал? – Чан наконец нарушает тишину и накрывает своей ладонью как всегда холодную руку Феликса. Чтобы тот не переживал, и чтобы чувствовал, что не один. - Потому что я… Не знаю, я боялся? – блондин виновато опускает взгляд, думая. Как можно объяснить всё, что чувствуешь? Что происходит в голове, что происходило вокруг? – Мне казалось, что я весь такой, ну знаешь… Что я неправильный. Весь такой не такой. Грязный, мерзкий, приносящий одни лишь проблемы. – Феликс не замечает, как начинает плакать, и как сидящий рядом гриффиндорец подрывается с насиженного места, чтобы сесть на койку рядом с уже тараторящем во всю Феликсом. – Что из-за меня ты тоже попадёшь в неприятности и что из-за этого ты будешь либо злиться, либо жалеть меня, а я этого не хотел… - Тише, Ликс, успокойся. – почти что шепчет Чан, обнимая младшего за плечи и осторожно прижимая к себе. Он проводит ладонью по уху Феликса и нежно оглаживает его, наклоняясь и мягко целуя, пока блондин тихо утирает слёзы чановой футболкой. Он чувствует, как феликсов холодный нос утыкается в ложбинку между его ключицами и позволяет себе оставить ещё один поцелуй на мочке уха. Когда родные руки обвивают его талию, Бан тяжело вздыхает и ласково шепчет на ухо: - Ты такой глупый, Ли Феликс. Такой невозможно глупый.