he will never let him go

Это утро началось лучше, чем в предыдущие шестьдесят один день. За окном светило теплое солнце, когда юноша, улыбаясь, вышел из дома и сел в такси, направляясь к аэропорту, чтобы встретить своего лучшего друга и по совместительству свою вторую половинку. Когда он думал об этом, то его зрачки автоматически расширялись, сообщая о том, что этот человек слишком много для него значит. На протяжении всей поездки ему сопутствовал мандраж, который он умело скрывал. Улыбка не слезала с его лица даже тогда, когда он печатал парню что уже ждал его на месте. Дима заметил его в толпе и в эту же секунду остальной мир резко стал не нужен. Он видел его и ему больше ничего не нужно было для счастья. Встречный взгляд. Альберт замер, стоя буквально в пятнадцати шагах от него. Это было и очень далеко, и ничтожно мало одновременно. Как огромная пропасть, которую можно было преодолеть за один шаг. Они смотрели друг на друга и сердцебиение учащалось с каждой секундой. Парень вдруг улыбнулся и побежал к нему. Они чуть ли не влетели в объятья друга. Альберт закрыл его от всего мира, будто щит. Это было тепло. Из-за своего роста Дима уткнулся ему в плечо. И в данный момент он был надёжно спрятан в запахах и тепле любимого человека. Окружающие их люди стали серой массой. Весь мир в это мгновение не имел для них абсолютно никакого значения. Пять минут прошли в относительной тишине, которую никто из них не хотел прерывать. Когда они наконец-то оторвались друг от друга, то взглянули в глаза, всё ещё не веря в происходящее. — Я скучал, — выпалил парень. — Я тоже, — ответил ему Толчонов и улыбнулся. Парни пошли на выход из аэропорта, попутно что-то обсуждая, иногда соприкасаясь кончиками пальцев.

***

Домой они добрались только через полтора часа, заехав по пути в магазин за продуктами. Юноша открыл дверь, первым впуская Дощицина, а затем прошёл на кухню, положив на стол покупки. Он вернулся в коридор и начал снимать куртку. Сентябрь в этом году выдался слишком уж холодный. Неожиданно Альберт хватает его за ворот, прижимая спиной к входной двери. Он ставит одну руку на дверь, а в другу берёт подбородок Димы. Смотрит вопросительно, с опасным огнём в глазах. (Ох, как же ему идёт этот взгляд.) Они, кажется, одновременно перестают дышать. Немой вопрос повисает в воздухе. Светловолосый знает, что от него хотят, поэтому только согласно кивает. Дощицин припадает к его губам так, будто юноша сейчас самая желанная мечта во Вселенной. Он не напирает, даёт им обоим насладиться этим моментом как в последний раз. Дима отвечает охотно. Он ждал этого ровно два месяца с их последней встречи. Шестьдесят один день. И вот: Альберт стоит прямо перед ним, а не смотрит на него по ту сторону компьютера. Иногда Толчонову всё это кажется нереальным. Мечтой, поселившейся глубоко внутри. Тем, о чём ещё полгода назад он мог даже и не думать. Но сейчас парень целует его куда-то в линию подбородка, и Дима уверен, что мечты имеют свойство сбываются. Из раздумий его вытягивает Дощицин, который спускается ниже. Он начинает целовать куда-то в район шеи, но своими волосами щекочет юношу. Толчонов смеётся и отстраняется. — Всё, всё, перестань, — Дима хохочет, но Альберт вдруг поднимает на него взгляд и с особым озорством начинает щекотать его ещё больше. Они дурачатся и оба же смеются с этого. Парень хочет снова его поцеловать, но юноша не даёт ему этого сделать. — Эй. — Попозже. Мы даже руки ещё не помыли, да и к тому же ты наверное устал. Мы отдохнём, а потом продолжим, — улыбается Дима. Альберт и правда выглядит вымотанным и растрепанным. — Да, хорошо, ты прав. Толчонову кажется, что этот день нельзя испортить. Они вместе моют руки, брызгая друг на друга водой. Они вместе обедают, успевая даже что-то обсуждать. После этого юноша уходит в свою комнату доделать какие-то дела за компьютером, чтобы всё оставшееся время посвятить парню. К тому моменту, когда он возвращается, Дощицин уже спит. Его правая рука свисает с дивана, а вторая находится где-то под подушкой. Дима улыбается, и хочет потрепать Альберта по волосам, но замечает, что тот дрожит. Не сказать, что в его квартире было холодно, но ему было комфортно даже в тонкой футболке. Толчонов касается его лба и ужасается. Он горячий. И почему-то сейчас ему хотелось сказать это абсолютно в другой ситуации. — Эй, соня, — тихо зовёт он парня. — Как ты себя чувствуешь? Дощицин поднимает на него сонный и усталый взгляд, и пытаясь согреться, трёт ладонями предплечья. — Видимо, также как и выгляжу. Хуево. Дима смотрит на него с беспокойством в глазах. — Так, ложись обратно. Я принесу одеяло и измеряю тебе температуру. Они сидят в тишине. Точнее, Альберт лежит, укатанный в теплое одеяло, а Дима держит его за руку. Пять минут проходят в спокойной обстановке. Когда юноша видит на градуснике цифры, он начинает волноваться. Его руки начинают немного дрожать, что не остаётся незамеченным. — Тридцать восемь и семь, — слова повисают в воздухе. — Дима, — Толчонов его не слышит. Дощицин крепче сжимает его ладонь в своей. — Дим, всё в порядке. Я не умираю. Правда. Но и ты тоже проверь свою температуру, на всякий случай. — А, да, конечно. Его температура оказывается нормальной. Ртуть останавливается там, где расположен красный флажок. Тридцать шесть и шесть. Это было странно. Они целовались. Так почему же из них двоих заболел только Альберт? Вирус или что-то такое должно было передаться, но ничего. Да и это уже было не так важно. Единственное, о чём он думал, так это о том, чтобы помочь парню поскорее выздороветь. Юноша заказал недостающие продукты и приготовил куриный бульон. Он не был специалистом в готовке, но что-то простое ему удавалось с лёгкостью. Он принёс суп и поставил его на журнальный столик рядом с диваном. Также он подогрел молоко, перелив его в кружку с енотом, которую ему подарил Альберт. Когда парень увидел, как ради него старается Дима, он был уверен, что он всё ещё спит. Или это просто галлюцинации. Побочный эффект лекарств. Альберт улыбнулся своим же мыслям и начал медленно поедать суп, так как он всё ещё был горячий. — Это так вкусно… — сказал Дощицин, глядя на смущёного Диму. Закончив с супом, он взялся за молоко с мёдом. Увидев что-то плавающее в кружке, его взгляд потускнел. — Тут пенка, — разочаровано промолвил Альберт. — И что? — Я ненавижу пенку. Толчонов цокнул и забрав у него кружку, убрал оттуда ненавистную парнем пенку. Он вручил молоко обратно и поднял бровь, спрашивая: «Доволен?» Дощицин кивнул, отпивая теплую жидкость. — Ты иногда такой ребенок. Спустя несколько минут юноша собрал всю грязную посуду и собрался уносить её на кухню, чтобы помыть. Голос парня остановил его. — Спасибо. Дима в ответ одарил его любящим взглядом, улыбнулся, кивая, и пошёл на кухню. Время сегодня летело незаметно. Раз, и часы уже показывают пять часов вечера. У мальчишек сейчас куча свободного времени, которое они бы с радостью потратили бы друг на друга, но, к сожалению, они пока не могут. Дима находит на полке книгу. Что-то о фантастическом будущем. Он приходит к Альберту и садится на некотором расстоянии от него. У парня в глазах появляется неподдельный интерес. — Хочешь я тебе почитаю? — вдруг задаёт вопрос Толчонов. — Давай. А о чём она? — спрашивает Альберт, взглядом указывая на предмет в руках у юноши. — Да что-то про недалёкое будущее и взбунтовавшихся роботов. — Звучит интересно. Несколько вступительных страниц и парни мысленно уносятся через десятки лет в захватывающее путешествие по миру, который почти полностью опустел из-за ошибки в программе сверх машин. Они как будто смотрят кино. В головах появляются картинки. Целые поля, покрытые грудами старого металла; роботы, с мигающими лампочками вместо привычных глаз. Они покрыты грязью и ржавчиной, оставляющей красно-оранжевый след на всём, к чему сумели притронуться. И где-то в укромном уголочек зарождается что-то живое. Биотическое. Настоящее. Способное спасти мир. Дима читает легко, ровно, изящно. Предложения свободно вылетают из его уст. Это как услада для ушей. Ему нравится его слушать. Его голос успокаивает, беззаботно укутывая своим волшебством момента. Дощицин берёт его руку в свою и переплетает их пальцы. Юноша на секунду запинается, упуская строчку из вида. Альберт на это лишь усмехается. Он кладёт голову ему куда-то на плечо и прикрывает веки. Сейчас он не чувствует себя плохо из-за болезни. То ли голос светловолосого так на него действует, то ли тепло его руки. Убаюканный этим домашним уютом, Альберт засыпает. Рядом с ним он чувствует себя в безопасности. Он чувствует себя как дома. Диме почему-то плевать на волосы, что щекочат его шею. И плевать на то, что его тело затекло от слишком долгого непрерывного положения. Ему плевать на все раздражающие факторы, когда он находится рядом с ним.

***

Парень просыпается по будильнику за десять минут до полуночи. Ещё два часа назад Толчонов ушел спать к себе в комнату. Поэтому Дощицин с лёгкостью мог сделать то, что планировал. Он приготовил ему подарок. Ещё давно. Дорогие наушники, огромный коллекционный набор чая с разными вкусами (куда же без него?) и большие плитки шоколада. Дима был диким сладкоежкой, но никогда этого не признавал и не показывал. Альберт узнал это случайно. Как-то раз давным-давно Дима проболтался, что ему вредно есть много сладкого, но он всё равно каждый раз когда ему что-то дарят надеется найти там шоколад или конфеты. Ровно в двенадцать ноль одну, когда юноша крепко спал, парень на цыпочках пришёл к нему в комнату. Он достал из рюкзака подарки и положил их на рабочий стол. Уходя, Дощицин подошёл к Диме и, засмотревшись на сие очарование, пропустил через свои пальцы его волосы. Он выглядел изумительным, даже когда спал. Да и когда не спал тоже.

***

Альберт проснулся от того, что кто-то присел рядом. Ещё сонным взглядом он увидел свои подарки и Толчонова, сидящего рядом с ними. Он пока что ещё не заметил, что парень проснулся, поэтому вздрогнул, когда Альберт подкрался, положил голову ему на плечо, обнимая со спины и сомкнул руки на его груди. — Ой, ты уже проснулся. Доброе утро, — с улыбкой на лице поприветствовал он его. Дима положил свои ладони поверх его рук, продолжая гипнотизировать вещи. — Доброе. Ты так и будешь на них смотреть? Или всё-таки откроешь? После его слов юноша взял один за другим подарки и начал их распаковать. В его взгляде появились искры. Альберту даже не надо было видеть его глаза, чтобы понять это. Это чувствовалось от самого сердца. Там, где сейчас были сомкнуты его руки. — Боже, как круто, — с восторгом начал Дима. — С днём рождения, дурачок, — с особой нежностью и мягкостью в голосе поздравил он Толчонова. — Спасибо. Это был бы идеальный момент для поцелуя, но… — Как ты себя чувствуешь? — с ноткой беспокойства спросил Дима. И вот опять. В единственный день в году, когда он может не думать о других, а только о себе — он всё равно думает о нём. — Я, — его горло до сих пор болело, голова раскалывалась на кусочки и от резких действий темнело в глазах. Дощицин не мог врать ему. — Не лучше, чем вчера. — Ложись обратно, я принесу лекарства и приготовлю завтрак. Они пробуют шоколадки, запивая их новым чаем. День не проходит как-то по особенному. Парень винит в этом себя. Юноша предлагает устроить марафон Гарри Поттера. Он готовит попкорн, в то время как Альберт находит нужный им фильм, включая его на телевизоре. И всё вроде бы хорошо. Они сидят в объятьях друг друга, Толчонов закидывает иногда ему в рот попкорн, при этом забавно хихикая, когда он не ловит его. Он не перестает улыбаться даже тогда, когда в фильмах идут грустные сцены. До парня всё никак не дойдет, что он — причина этого. Да, всё хорошо. Но почему же Альберт чувствует некую вину где-то в глубине души? У них были планы на этот день. Но его болезнь всё испортила. Его гложет чувство неопределенности. Они смотрят фильмы практически весь день, иногда делая небольшие перерывы. К вечеру Дощицину становится гораздо лучше, но Дима замечает его странное поведение. Это понятно по бегающему взгляду и тому, что он первым не начинает разговор. По телевизору идут титры. На столе лежат опустевшие миски и банки из-под лимонада. Альберт, прикрыв веки, лежит на коленях юноши, который в свою очередь перебирает его волосы. Его тонкие пальцы словно скользят сквозь пряди. Они только вдвоём и их маленький мир огорожен невидимым пузырём. Дима в этот момент будто чувствует всё то, что чувствует он: мысли, переживания, ровный ритм сердца. — Что с тобой? — спрашивает Толчонов. В его голосе нет ничего, кроме спокойствия. — Ты сегодня сам не свой. Парень нехотя открывает глаза и садится напротив друга. Его взгляд опущен на руки, которые начинают перебирать нитки пледа. — Сегодня твой день рождения. — тихо начинает Альберт. — Ты не должен заботиться обо мне в этот день. — Но я хочу, да и к тому же люди в отношениях так обычно поступают. — Наверное ты прав, — соглашается он. — Я блять… Я просто думаю, что не заслуживаю… — юноша берёт его руки в свои, крепко их сжимая. Дощицин наконец-то поднимает на него свои глаза. — Ты заслуживаешь весь мир. Ты заслуживаешь эту заботу и мои чувства к тебе, — Дима прерывает его и говорит это так убедительно, что парню не остаётся ничего, кроме как поверить и довериться ему. — Я не заслуживаю тебя, — заканчивает своё предложение Альберт. Долгая пауза. Каждый обдумывает эти слова по-своему. — Ты — самое лучшее, что случалось в моей жизни. И я бы сейчас расцеловал каждый миллиметр твоего лица в подтверждение своих слов, — Толчонов перекладывает ладони ему на щеки, заставляя смотреть прямо в глаза. Альберт всё ещё не научился плавать, поэтому он продолжает тонуть в его взгляде. — Но ты болеешь и поэтому мне придется отложить это на некоторое время. Секунды кажутся вечностью. Они умирают в глазах друг друга словно пепел в ночной темноте. Тепло от ладоней на лице ощущается прикосновением чего-то ирреального. — Звучит как жёсткий отказ, — ухмыляясь, произносит Дощицин. Дима смотрит на него буквально мгновение, прежде чем громко засмеяться. — Дурак. Следующим утром парень просыпается с особой лёгкостью. У него ничего не болит, да и к тому же он чувствует себя просто отлично. Может это как раз таки из-за того, что юноша перед сном заставил его выпить горькое лекарство и проглотить кучу невкусных таблеток. И как бы Альберт не воротил нос, это действительно помогло. Вчера они заснули на одной кровати. Легли по разные стороны, соприкасаясь лишь кончиками мизинцев и смотря друг другу в глаза, в которых отражался свет ночника. Даже сквозь такие обыденные и простые действия чувствовалась та огромная, удивительная, ни с чем не сравнимая любовь. Она наполняла желанием жить. Жить ради таких моментов. И друг друга. Их любовь проявлялась в простом: в готовке завтраков в постель, в совместном прочтении книг, в согревающих объятьях, в ощущение тепла чужих ладоней в своих и переплетённых пальцах. В громком смехе и поцелуях в лоб; в волосах, что щекотали шею и плечи. Наконец, в заботе и словах. Они любили друг друга. Действительно ведь любили. И вряд-ли кто-нибудь когда-нибудь смог это изменить. Дима просыпается от того, что кто-то на него откровенно пялится. — Как спалось? — он говорит это невиновино и девственно, растягивая буквы. Сам ведь напрашивается. — С тобой? Как всегда хорошо, — Диме даже не нужно открывать глаза, чтобы понять, что он улыбается. Точнее, нет, не так. Он смотрит на него с такой порочной и хитрой ухмылкой, что всё становится понятно и без слов. Светловолосый «не специально» потягивается от сна. Его кофта задирается вверх, «нечаянно» оголяя низ живота. Дощицин, до этого внимательно следивший за его действиями, резко вдыхает воздух через нос, задерживая дыхание. — Сука… Ты реально издеваешься надо мной, — скорее как утверждение произносит он, продолжая неотрывно смотреть на юношу. И как бы сильно Толчонову не хотелось продолжать эту игру, он всё же открывает глаза. Его смех разносится по всей комнате, что Альберту не остаётся ничего, кроме как начать смеяться вместе с ним. — Ты чувствуешь себя лучше, — говорит Дима, прикладываю ладонь ко лбу парня, проверяя его температуру. — Ага, — подтверждает он. — Мы можем наконец-то сделать то, о чём ты говорил вчера? Юноше нужна всего секунда, чтобы понять о чём именно он говорит. Уголок его губ приподнимается в улыбке, которая не предвещает ему ничего хорошего. — Нет, — Дощицин уже хочет возразить, но Дима продолжает. — Пока мы не умоемся. Потом ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Толчонов дёргается и тихо смеётся от того, как быстро Альберт встаёт с кровати и бежит в ванную. Ему нужна была лишь хорошая мотивация. — Если что, ты сам это сказал! — кричит он из ванной.

***

Парень прижимает его к стене в тот момент, когда он только-только выходит из ванной. Во взгляде напротив опасные огоньки как два дня назад, и тот же немой вопрос. Он всегда так или иначе спрашивает перед тем, как поцеловать его. Всегда. Дима кивает. Потому что на такие вопросы ответы всегда положительные. Альберт целует его невесомо. Осторожно. Будто снова привыкает к этому. Но он вряд-ли когда-нибудь привыкнет к этому как к чему-то обыденному. Это всегда будет чем-то особенным. Тем, от чего его сердце будет стучать как ненормальное, а ноги подгибаться. Он продолжает более настойчиво. Кладёт руки на шею, посылая мурашки вниз по спине. У Толчонова пульс ускоряется с такой силой, что отдаёт в ушах. Эти действия кажутся иллюзией. Только от одной мысли о том, что всё это происходит здесь и сейчас, уносят его далеко-далеко. Дима касается ладонями его запястий. Он думает, что сейчас упадёт. Они медленно, маленькими шагами, переходят в гостиную, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Их дыхание давно сбилось, а сердца кажется бьются в одном бешеном ритме. Парень садится на диван, утягивая светловолосого за собой. Юноша садится на его колени, продолжая отвечать на поцелуи. Альберт перемещает свои руки ему на талию, притягивая ближе. Его пальцы скользят под кофту и касаются кожи там, где ещё несколько минут назад был его взгляд. У Димы от его прикосновений вырывается выдох и всё тело кажется ватным. Он не остаётся в долгу и начинает целовать его скулы. «Это тебе за то, что говорил, что не заслуживаешь меня» — думает про себя Толчонов. Он покрывает маленькими поцелуями морщинки вокруг глаз, веки и кончик носа. Дощицин не понимает его намерения, поэтому перестает что-либо делать, полностью доверяясь ему. «Это тебе за то, что заставляешь меня смеяться и оставаться таким, какой я есть на самом деле.» Юноша спускается всё ниже, переходя на линию подбородка. Его поцелуи ощущаются как теплый летний дождь. Как солнце, пробирающееся сквозь шторы; как удары молнии ночью; как закат, медленно опускающийся на крыши многоэтажек. Они ощущаются как что-то горячее и холодное одновременно. Как любовь, которая съедает изнутри. Как то, что невозможно описать. Как то, от чего у Альберта перехватывает дыхание с каждой секундой всё больше. «Это тебе за заботу, поддержку и за то, что просто остаёшься рядом тогда, когда я в тебе нуждаюсь.» Дима наконец переходит к его уже немного распухшим губам. И это оказывается как самый восхитительный аккорд в этой своеобразной песне. Он целует его со всеми чувствами, которые испытывает к нему. С счастьем, которое он ощущает, когда смотрит в его глаза. С радостью, с надеждой на то, что это всё не пройдёт зря. Со спокойствием, которое он испытывает, когда утром просыпается с ним в одной кровати. С возбуждением, когда руки парня блуждают по его спине и рёбрам. С безумием во время того, как они бегут наперегонки до лавочки у его дома. С доверием, которое он чувствует, когда рассказывает о чём-то сокровенном. — Это тебе за всю твою любовь, — говорит Дима уже вслух, отстраняясь. Дощицин наконец понимает смысл всех его предыдущий действий. И, кажется, его собственное сердце сейчас выпрыгнет из груди. Он целует его, потому что слова тут и не нужны. Дима будто и сам знает, что он чувствует. Парень укладывает его на спину, ставя колени по обе стороны от его бёдер, продолжая целовать. — Стой, — неожиданно останавливает его Толчонов. — Завтра же твой вылет. — Никуда я не полечу, — спокойно отвечает Альберт. — Из-за того, что я заболел, я многое пропустил. Так что придется мне немного задержаться и наверстать упущенное. Он говорит это с многозначительной ухмылкой. Зрачки юноши расширяются и он на мгновение замирает. Он прокручивает его слова в своей голове. Когда до него доходит смысл, то он уже находится в опасной близости от лица темноволосого. — Я бы всё равно тебя не отпустил, — смотря в глаза напротив, шёпотом произносит Дима. Альберт усмехается ему прямо в губы. — Я знаю.