Форма голоса

      Зелёные всполохи волшебного огня в детстве заставляли его восхищаться своим даром. Он раньше мирно сидел на коленках, тихий, как мышка и завороженно любовался сиянием песка. Дар дарил ему радость, мысль, что умеет что-то, что не может мама или сёстры. И горожане и вправду раньше ценили его дар, когда ему было мало лет и плохие предсказания оправдывались его невинным возрастом. Предсказателей ведь в целом свете так мало осталось, их стоило ценить.       Но это действовало ровно до тех пор, пока он не предсказал суровую засуху и, как следствие, неурожай. Ему было тогда двадцать лет и он уже не был ребенком, чтоб его хоть как-то оправдать. Семья, такая родная, чудесная и удивительная, чудом спасла от расправы, вот только от той потасовки на центральной площади остались шрамы на теле и в душе. Он стал для них монстром. Бруно решил, что это будет последний инцидент. Больше такого точно не повторится. Но это повторялось. Не так уж и часто, но повторялось. Особенно больно было видеть в будущем чью-то смерть, а потом слышать, что он в том виноват, что он убийца.       Тогда мама придумала правило, гласившее, чтобы он молчал и не говорил о своих предсказаниях. Это было справедливое правило, но предсказания словно требовали, чтобы он хоть кому-то их рассказал. Не из зла, чтобы избавиться от невыносимой головной боли. Взгляд доброй мамы тогда пронзал насквозь, как иголка для шитья, впивался в его глаза и сердце. Бруно молчал, он старался молчать.       Тогда и сейчас. Просто тогда это была вынужденная мера. А сейчас...       Это был роковой день. Малышка Мирабель не получила свой дар и его мама впервые сама попросила о предсказании, дабы узнать будущее. Это было на редкость отвратительное пророчество, поскольку двоякое послание труднее всего выполнить. Он хотел сказать, что всё будет хорошо, что можно ничего не говорить семье и всё будет как раньше, просто не говорить. Бруно потянулся к ней, как когда-то в детстве, протянул руку, пытаясь положить его на плечо в знак поддержки. Вместе они смогут что-то сделать. Они же одна семья. Она его любит. Она поймёт. Но... мама, любимая и единственная, та, ради кого он использовал дар, именно она его остановила прежде, чем он открыл рот. Она подняла руку, отговаривая его от слов, и сбросила его худенькую руку с плеча. — Молчи, Бруно, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.       Бруно кивнул и быстренько открыл ей дверь, чисто автоматически, не думая о заботе и любви. Комната, в которой он прожил несколько лет, стала для него словно тюрьмой, только выйти он может. Вопрос только, к кому именно? Семья его боится, а горожане тем более.       Мужчина медленно поднес руку к лицу, ощутив на подушечках пальцев солёную влагу. Он не сразу понял, что заплакал от её слов. Впрочем, этого и стоило ожидать. Он человек-несчастье, чума, пожирающая счастье, крыса. А всё из-за этого глупого предсказания! Внезапно он почувствовал, что должен сделать новое предсказание. В этот раз он увидит что-то хорошее, он должен, должен увидеть свет в конце тоннеля. Ради семьи, он не стоит и пыли на их ботинках. Бруно уселся на пол, весь возбуждённый и настроенный на успех. Впоследствии он понял, что явно был не в себе. Он не ощущал своего тела, а кровь, что текла из прокушенной губы, не вызывала никакого трепета.       Пламя вновь взвилось до небес. Детство словно вернулось к нему. Но в этот раз он ненавидел свой дар. И эта ненависть отразилась на его даре. Он не сразу понял, что произошло. Просто в какой-то момент пламя потухло, а позже перешло на него. Бруно знал, что нельзя кричать, нельзя, он должен молчать.       «Я должен молчать ради семьи!»       Он очнулся от жуткого холода в горле, как будто он проглотил ледяную воду и заболел. На теле не было ожогов и пончо было целое, но всё равно было чувство, что он пепел. Бруно через силу встал и попытался обратиться к Кассите за помощью, вот только... он ничего не смог сказать. Он только открывал рот, как рыба. Его горло словно стисли в ледяных оковах. Он попытался закричать, результат был тот же.       Тишина.       Нормальный человек бы испугался, верно? А он засмеялся, только этот смех никто не услышит.       Всё хорошо, мамочка. Всё хорошо, никто больше не услышит меня. Это хорошо, мамочка? Ведь так? Теперь я достоин любви?