2022

Болеть — отстой. Болеть под Новый год — вдвойне отстой. Болеть под Новый Год, когда ты работаешь на удаленке, заказчик хочет «закрыть проект до конца декабря», высшее руководство согласно кивает, а твой начальник хоть и сочувствует осипшему голосу и залипанию, но виновато пожимает плечами и, извиняясь тысячу раз, пересылает в параллель письмо с очередными правками — прям максимально хуево. Антон окукливается в кровати, зло шмыгает носом, спит по пятнадцать минут через час, но упорно штудирует бесконечные ячейки экселя. Взрослая жизнь иногда — та еще сука. Скучную часть рабочих документов не скатаешь у коллеги, как прокатывало в универе с домашкой и одногруппниками, приходится самому разбираться в платежках за свет и воду и каждый день придумывать, что приготовить на ужин. Но собственная, пусть пока и съемная, квартира, скакнувшая в несколько раз после перевода на постоянную должность зарплата и отсутствие висящего дамокловым мечом над головой диплома компенсировали все. А еще в его взрослой жизни появился Арсений, и за его присутствие Антон был готов пережить проблемы и посерьезнее непонятных цифр в квиточках и пятичасовых совещаний. Арсений влетел в его жизнь в июле, когда ошалевший от ожидаемой, но все равно неожиданно обретенной после сдачи диплома свободы, Антон днями и ночами гулял по жаркому городу, нахаживая недобранную норму шагов за месяц, который провел с плотно прижатой к жесткому общажному стулу жопой и с головой в экране. Влетел в прямом смысле — дрифтом зарулил к лавочке, с которой Шастун уже минут пять отрешенно наблюдал за привычно толпящимися перед набережной Парка Горького теплоходиками, с уверенным лицом перебрал ногами, обутыми в ярко-голубые ролики, и…приземлился на жопу прямо перед Антоном, смачно проехавшись ладонями по асфальту. Антон ржал до слез. Неудавшийся фигурист улегся вальяжно спиной прямо на жаркий асфальт, сложил на животе руки и уставился мечтательно в небо ― ломал комедию вполне успешно, и только подрагивающие крылья вздернутого носа и ямочки на щеках выдавали его веселье. Через пятнадцать минут они поливали добытой в ближайшей аптеке перекисью подранные Арсовы ладони, пока тот с притворно скорбным лицом мерзко шутил про дрочку. Через неделю диалог с Арсением в Антоновом телеграме почетно занял первое место в закрепах. Через неделю и шесть дней Арсений в темноте кинотеатра полтора часа шептал Антону в ухо, что у Луки с Альберто явно не просто дружба, а в конце заговорщически добавил, что сам бы не устоял перед таким «крутым высоким парнем с очаровательными кудряшками». Антон смущенно дергал вьющуюся челку. Через две недели они поцеловались. Через две недели и три дня Антон с помощью Арсения перетащил из общаги в съемную однушку последнюю коробку с вещами, и они, взмыленные и уставшие, завалились на прикрытую тонким покрывалом кровать. Покрывало пришлось застирывать. Антон надеялся, что оно хозяину квартиры не было дорого как память. Через полтора месяца половина Антонова шкафа была занята Арсовыми вещами. Через три месяца Арсений в последний раз пристыженно глянул на своего соседа, с которым прожил полтора года, передавая ему свою связку ключей. Соотношение вещей в уже-не-только-Антоновом-шкафу сместилось с равного значения. С Арсением было приятно просыпаться, комфортно завтракать в тишине, когда Антон еще существовал на автомате, а Арсений нагонял недопросмотренный за ночь контент, интересно закуситься на полночи в споре из-за сериала, ненапряжно организовывать быт и не страшно постепенно открываться со всех, даже не самых приглядных сторон. С Арсением было правильно, и если бы он был девушкой, то Антон бы… Да он и так почти, только все никак не мог подгадать момент. — Шаст, из салатов оливье и крабовый только, да? И на горячее мясо с картошкой в духовку кидаем, так? Из фруктов мандарины помню тебе те абхазские, виноград возьму, там для сырной тарелки еще сыров, ну, мы вчера накидали список. Не придумал еще чего? ― Арсений стоит в дверном проеме, уже закутанный в капюшон и шарф по самые ноздри, шуршит курткой и звенит ключами. Антон стягивает гарнитуру с одного уха и вздыхает коротко, поджимая губы. Это их первый совместный Новый год, и Антону до жути хотелось прожить с Арсом все эти предпраздничные копошения в виде катания на тележке, забитой продуктами, и битвы за зеленый горошек, но против него работа и собственный организм. ― Да нет. Блин, Ласка, прости, что тебе одному придется. Давай я звонок закончу и все-таки схожу с тобой? ― Да куда тебе. Поспи лучше. Там таблетки твои на тумбочке еще. И оставь ты уже эти новые правки на следующий год, ну ведь никто завтра не будет читать ничего. Все, я пошел, люблю тебя! ― Люблю тебя, ― отвечает Антон и чувствует, как уголки губ против его насупленной воли тянутся вверх. Спустя три часа Арсений снова звенит в прихожей ключами и шуршит уже не только курткой, но и тяжелыми пакетами, но Антон этого уже не слышит ― крепко спит, спихнув ноут в ноги. Наутро он просыпается бодрым, свежим и на сто процентов готовым к салатному марафону и подзадолбавшим, но таким родным уже советским фильмам на всех доступных каналах. Арсений у него под боком фырчит на прилипающую к ножу картофельную кожуру, пародирует драматично каждую вторую сцену из «Иронии судьбы», особенно выкладываясь на «заливной рыбе», и Антон не праздновал Новый год так уютно и по-семейному уже лет десять. Под бой курантов и тонкое шипение безалкогольного шампанского («Шаст, ну ты антибиотики до сих пор пьешь, куда тебе алкоголь?») Антон крепко-крепко прижимает Арсения к себе за талию, где-то на задворках сознания думая о том, как ему хочется в него такого искрящегося и счастливо хихикающего завернуться целиком.

🎄🎄🎄

Арсений просыпается от тепла. И от холода. Он одновременно как будто лежит под слишком плотным для комнаты со шпарящим отоплением одеялом и страдает от того, что с него это одеяло нагло стянули. Он сучит ногами, пытаясь нащупать мягкую ткань пододеяльника, и сначала привычно задевает пятками Шастовы ступни, на что тело реагирует едва уловимым подрагиванием в улыбке уголка губ — теплый Антон рядом, все хорошо и правильно, — и в следующую секунду замирает на середине довольного вздоха. Намертво, что аж плечи сводит. Колени упираются во что-то большое, что тут же реагирует на касание, заваливаясь на ноги. Арсений чувствует, как прогибается перед ним матрас и как даже сквозь одеяло это «что-то» пышет жаром и прижимает совершенно не фантомным весом. Это страшно до жути. У них нет ни кота, ни собаки, и если Антон за его спиной (а он там — его сопение обдает привычной горячей волной коротко стриженый чувствительный затылок), то выходит, что перед ним точно не Антон, а что-то совершенно неизвестное. В ушах постепенно нарастает шум, и сквозь него слышно каждый заполошный удар сердца, которое, кажется, секунд через десять не выдержит больше бояться. Арсений отмирает грудью, беззвучно и судорожно ударяясь в частые вздохи, которые явно грозят гипервентиляцией, и за всем этим калейдоскопом невидимых внутренних метаний не сразу замечает, что он чувствует поясницей чужие колени. Что максимально неправдоподобно, потому что за спиной у него Шастовы ладони, которые тот вытягивает перед собой как маленький котенок, еще не научившийся сворачиваться в клубок — Арсений чувствует его костяшки прямо над ямочками поясницы. И туда же упираются острые коленки. У Антона таких отродясь не было — у того коленные бокалы против Арсьеньевых рюмочек. Надо бы набраться смелости, открыть глаза — резко, сразу, как шагал с прыжковой тренировочной платформы в пустоту, когда они с Антоном ходили на очередное свидание в батутный центр. Но тогда внизу маячила буйством красок спасительная поролоновая яма, а сейчас — лишь абсолютная, жуткая до ледяной дрожи под ребрами, неизвестность. Странно, что он еще не умер от страха — в нем эмоций, ужаса, вминающего плечи в грудную клетку оцепенения как будто больше, чем один человек может вынести. Он лежит, отсчитывая уже третье «ну, вот сейчас», когда понимает, что нечто перед ним такое же неподвижное, как он сам. Не шевелится, молчит, лишь дышит так же заполошно с ним в противофазу. Тоже боится. Арсений открывает глаза. Затылок с коротким ежиком темных волос, плечо и спина, испачканные вперемешку родинками, мелкими пигментными пятнышками и выцветшими к декабрю веснушками, — у них в постели лежит человек. Жуть отступает с длинным выдохом, и Арсения вдруг царапает внезапным желанием увидеть его лицо. Он уже почти тянется тронуть за вздернутое плечо, как человек резко разворачивается, и Арсений вмазывается зрачками прямо в его распахнутые блекло-голубые в рассеянном свете зимнего утра глаза. В свои блекло-голубые глаза. Ему бы охуеть, опешить, удивиться, да хоть изумиться в конце концов, но он вдруг с недоумением осознает, что абсолютно спокоен. Это ведь всего лишь он. Всего лишь зеркальное отражение, которое он за двадцать семь лет жизни изучил вдоль и поперек, внезапно обретшее объемность, текстуру, массу и запахи. Это всего лишь он — и сразу становятся понятны зашкаливающие эмоции. Двое тел чувствуют за одно сознание, и психика мечется в передозе, захлебывается в информации разум. Арсений видит себя, и видит себя, и видит, как видит себя, и стоит лишь ему об этом задуматься, как шарахает по голове паника, и их обоих почти вырубает, потому что сразу становится невозможно слишком, вырываются из-под контроля тела. Нельзя думать о том, как ты дышишь, что язык во рту постоянно напряжен и прижат к верхнему небу и что когда закрываешь глаза, они автоматически закатываются, — сломаешь работающую на подсознательном уровне систему. Думать о том, как одно сознание способно ужиться в двух телах нельзя, — ха-ха! — вдвойне. С закрытыми глазами и тепло дышащим родным Антоном за спиной становится легче. Тот ерзает еще, как будто почуяв Арсеньево беспокойство, и притирается поближе, вжимаясь замерзшим носом в загривок. Арсений возится в ответ, поглаживая ступней сухощавую голень с острой линией кости. Рефлекс, не меньше — выдать на ласку и поддержку равноценное. Не лежи он сейчас к Антону спиной, он бы обязательно погладил того по волосам — Антон любит, улыбается на такую ласку даже сквозь сон. Мысль еще не успевает до конца оформиться, как Арсений чувствует движение воздуха у своего уха и в следующее мгновение ощущает под пальцами привычные мягкие волны Антоновой шевелюры, а грудью жар чужого тела. Своего тела. Это странно. Непривычно точно. Чуть извращенно возможно. Но волнующе. Он лежит в кровати, зажатый между Антоном и самим собой, и ловит себя на мысли, что ему это нравится. Нравится ощущать больше, нравится чувствовать объемнее. Он еще не обвыкся до конца, но уже где-то на грани сознания ворочается предвкушение. Антон возится сильнее, видимо, окончательно выпадая из сна, и Арсений поворачивается к нему. Выпутывает свои же пальцы из Антоновых волос, и его рука, принадлежащая не ему, покорно укладывается ему на бок. Куда он и хотел ее убрать. Приятно. — Доброе утро. — Голос у Антона с утра хрипловатый, теплый, как он сам, нежный. У него помятое заспанное лицо, глаза-щелочки и сведенные в трогательную галку брови. — Доброе утро, — Арсений и сам растекается улыбкой и скользит рукой по его голому плечу к шее и дальше ко лбу — убрать упавшую на глаза челку. Рука на боку дергается инстинктивно повторить тот же путь, но Арсений визуализирует ее спокойно лежащей на месте, и та остается неподвижной. Надо сказать. Но как? Но что? «Тебе что-нибудь говорит словосочетание "овечка Долли"?» «Помнишь, ты рассказывал мне про аниме, которое смотрел в восьмом классе, где главный герой мог как-то по-темному клонироваться и превращать еще этих клонов в девушек? Со вторым проблемы, а вот первое я, кажется, освоил...» «Итак, мем про трех человеков-пауков...» С какой стороны не заходи — те же яйца, только в профиль. И четыре штуки. — Антон, — голос издевательски осекается на несколько тонов вниз, и Шаст открывает глаза шире, фокусирует внимательный взгляд. — Это в любой формулировке прозвучит тупо и неправдоподобно, поэтому скажу как есть. — Подвижные Антоновы брови складывают его очаровательно приплющенное щекой к подушке лицо в вопросительную маску. — У меня появилось второе тело. Он...о... Он. Другой я сейчас прямо за мной лежит, поэтому не пугайся. Антон хмурится пару секунд, переваривая информацию, а затем резко приподнимается на локте, заглядывая Арсению за спину и тут же снова ловя его встревоженный взгляд на другом лице. Бормочет что-то себе под нос и откидывается обратно на подушку. Молчит. Арсений возится обоими своими телами, зеркалит недавнюю его позу, выглядывая у самого себя из-за плеча, заглядывает в лицо, ожидая увидеть там ужас, потрясение, смятение. Антон широко улыбается, неверяще разглядывая потолок, и закусывает пухлые губы ближе к уголку — пытается не дать улыбке разползтись сильнее. — Шаст?.. — Нихуя себе реалистичный сон. Чтобы все желания так исполнялись, — снова едва различимо бормочет тот, поворачивая сияющее лицо в сторону Арсения. Выглядит так, будто его взяли в сборную по его обожаемому футболу и он забил решающий мяч в матче за звание чемпионов мира. — Какие желания? — спрашивает Арсений. Почему-то за разговоры у них отвечает тот Попов, что ближе к объекту разговоров. Второй за все время своего существования не сказал ни слова, и это немного фоново напрягает — неужели немой? — Антон, что за желания? — тут же развевает опасения свой собственный голос над ухом. Тот все еще светится новогодней елкой, трет заспанные глаза руками и поворачивается на бок, неверяще глядя снизу вверх: — Я не знал, что загадать на Новый год, потому что у меня как будто и так уже все есть, и я немножко хотел просто пожить и этим понаслаждаться, и мне прямо в бой курантов подумалось о чем-то уж совсем неосуществимом, но о том, чего бы мне хотелось вот для совсем полного счастья. И я загадал, чтобы мы втроем… И теперь мне снится сон, в котором тебя двое. — В его темных в серости утра глазах мелькает, наконец, удивление. — А мне никогда осознанные сны не снились раньше. — Шаст, это не сон. — А вдруг и правда он — всего лишь чей-то сон?.. Того же Антона. И как понять, что он и правда существует?.. — Это не сон, — уже чуть отчаяннее, — я и правда... меня правда двое теперь. Улыбка в глазах Антона чуть меркнет, не пропадая с лица, сменяется настороженностью. С ней же он тянет лежащую поверх одеяла руку сначала к ближнему Арсению, ероша мимолетно его волосы, а потом ведет дальше, касаясь все тех же темных, мягких прядей двадцатью сантиметрами левее. Опускает обратно себе на грудь и сжимает в побелевших мигом пальцах крупную складку кожи, тут же ошеломленно охая и подрываясь с подушки в полусидячее положение, шлепая наугад ладонью правой руки по простыням в поисках равновесия. — Ты… охуеть… Я мечтал, но подумать не мог!.. В глазах восторг. Такой чистый и неподдельный, что Арсения им сметает, бьет прямо в грудь тяжелой волной обиды. Антону, оказывается, его одного мало? И сколько он планировал об этом молчать? Арсений медленно укладывается обратно, комкая ладонями край одеяла, и его второе я жмется горестно со спины, сжимая плечо чуть выше локтя и мягко поглаживая большим пальцем. Какой-то новый уровень самоутешения. Антон тут же следует движениями за ним, наклоняется, пытается поймать упрямо смотрящий вперед и в никуда взгляд. Прыгают как дураки по кровати туда-сюда. — Арс? — Еще искристо-радостно. — Арс...? — на тон ниже, обеспокоенно. — Арс, ты чего? «Если я буду его игнорировать, оно само уйдет», — мелькает в голове мем с ебаной хуйней, прижавшейся носом к оконному стеклу. Ебаной хуйней ощущает себя Арсений, потому что, очевидно, он пропустил в их с Антоном кажущихся идеальными отношениях тревожный звоночек. И он, конечно, не осуждает полиаморов, но он сам не хочет, не готов делиться родным человеком ни с кем. И не хочет, чтобы родной человек хотел делиться им. И они с Антоном на эту тему не говорили, потому что как-то и не возникало предпосылок, и казалось, что в этом аспекте они априори смотрят в одном направлении. А оказалось, пока Арсений видел их будущее сыгранным и слаженным дуэтом, Антону больше по душе были витиеватые хитросплетения трио. Ведь «втроем». — Арс, все в порядке? — Антон втискивается в его поле зрения обеспокоенным мечущимся взглядом. — Ты как? Ты… Арс, все хорошо? Тебе ведь не больно? — Теплые мягкие подушечки пальцев ощупывают спешно его лицо, плечи, по руке вниз, другую его руку, другое плечо… — Арсений, скажи что-нибудь, блять! Прости… Арс! — Уже совсем близко к панике. — Тебе меня мало? — Выходит по-ублюдски пресно, безэмоционально. Антон ловит его лицо в свои огромные ладони, гладит легко по шершавым от утренней щетины и скребущим забавным звуком по коже пальцев щекам. Успокаивает, нежит — привычно и правильно, прикосновениями говорит, что рядом. Они вообще удивительно как два тактильных человека сошлись — спокойно-тискательный Антон и взбаламошенно-трогательный Арсений. И так же привычно на запястья ложатся ладони — «я чувствую, спасибо». Непривычно одно — как тянется из-за спины рука, накрывая Шастову ладонь на щеке, и как множатся снова калейдоскопом ощущения. Как сам Шаст вздыхает пораженно от нового касания. Спохватывается быстро, прижимает большим пальцем кончики прохладных и узловатых — поймал, не сбежишь. — В смысле мало? — Спрашивает словами, спрашивает глазами. Арсений прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Тот, другой он за спиной, их так и не открыл, стоило им нырнуть в самокопания — Арсений свои-то ощущения еле вывозит, а тут еще… свои. Вздыхает, и за этот глубокий вздох Антон жмется к его лбу своим: — Что не так? — Ты сказал «я загадал, чтобы мы втроем». Тебе мало одного меня? — Я сказал? — Арсений возится, отстраняясь, укоризненно заглядывает в прищуренные в отрицании глаза. — А... Я... Про желание, да? Я имел в виду трое — это чтобы тебя стало на один больше. И вот двое тебя и я. Пыхтит смущенно, поджимает губы, закусывая их изнутри. — Зачем? Вздох. — Хотелось больше. — Больше. — Даамм… Да, больше. И чтобы тебе, и чтобы мне. Просто больше, Арс. — Зачем? Тебе… мало меня? — Нет! Я не. Не хочу я третьего, Арс, нет. Я просто хотел… хочу… больше тебя. В тишине первоянварского утра всполохами звуков шуршат за окнами колеса редких-редких машин. — Аррргх! Да как тебе… Вот ты сейчас у меня перед глазами, и я могу тебя поцеловать. Но это значит, что ты не сможешь прижаться ко мне со спины и зарыться лицом в волосы на затылке. И да, я знаю, что можно сделать сначала одно, а потом другое, но мне иногда хочется одновременно. Да, шутка про хуи и рыбу в тему, знаю я, знаю! Арсений фырчит, закатывая глаза. Как же, конечно знает. — Ты странный, — уже почти игриво, успокаиваясь. — Ой, а да кто бы! Они тыкают друг друга в ребра смешливо, возятся, щекочась и снова замыкая друг на друге свои миры, как вдруг Арсений чувствует, как фантомным кулаком будто сжимает легкие, подергивая за самые краешки, едкое чувство. И тут же копошатся за спиной, нависают сзади, перекинув через него бледную руку с такими знакомыми точками родинок. — Он… ты чего? — чуть испуганно реагирует Антон, замирая. — А как ты вообще? Ощущаешь его? — Я и есть он, — отвечает балансирующий на подрагивающей руке второй, — и я… он… мы приревновали? сейчас. Мы… я… О. Да. Ого. — Ты к себе ревновал? Подожди, ты сразу и тут, и. А как ты ви… — начинает мельтешить вопросами Антон, и Арсений шлепает ладони обоих своих тел ему на голую грудь. — Аляляля! Тшш! Молчи, стой. — Оба Арсения зажмуриваются, замирают, дышат часто-часто. Антон замирает тоже. — Если начинаю думать, башка трещит, — через пару секунд говорит тот, что снизу. — Понял. — Фух… Да, прикинь! К себе приревновал, неосознанно причем, — открывает глаза, и картинка Антона с разных ракурсов в голове хоть и неохотно, но укладывается. — Дурак. — Тот улыбается — лучики морщинок возле глаз обрисовывают круглые яблочки щек. Красивый, счастливый, мечется взглядом между двумя парами внимательных светлых глаз. — И ты такого любишь, — говорит тот Арсений, что лежит на подушке. — И я такого люблю, да, — послушно отвечает Антон, вытягивая шею и чмокая его в круглый кончик вздернутого носа. Он шарит обеими руками по покрывалу, выискивая Арсовы ладони, и, найдя обе правых, сжимает их в своих, скользит пальцами между пальцев. Арсово тело, лежащее на краю, собирается было улечься на свое привычное место, как Антон тянет его за руку на себя и чуть вверх. — Чего? — Перелезешь? — Переводит взгляд с одного на другого. — А то будешь там лежать и ревновать. Арсений фыркает, но поднимается послушно, перебираясь сначала через самого себя, а затем перекидывая ногу через Антона и упираясь ладонью около его уха в намерении плюхнуться у него под другим боком. Тот укладывает по привычке руку на бедро, поддерживая, и Арсений замирает, разглядывая Антона одновременно под собой и рядом. Ладонь на бедре теплая, сжимает едва заметно кожу и мышцы в ненамеренной ласке. Одеяло от их возни сползло Антону до острых бедренных косточек, и Арсений, почти оседлавший его живот, чувствует, как тот с каждым Антоновым вздохом касается чувствительной кожи на внутренней поверхности бедер. Соприкосновения тягучие, почти влажные — сомкнутые ляжки за время лежания под утащенным краешком одеяла (и когда успел?) вспотели и теперь липнут к нежной светлой коже живота и боков. Арсений выдыхает, опускается бедрами ниже, прижимаясь, облизывает губы, и Антон, как загипнотизированный, зеркалит его жест. Зрачки у него расползаются мгновенно, и он весь как будто вмазанный — Арсений до сих пор поверить не может, что это из-за него Антон так. Так сжимает поддерживающую ладонь, перекатывая под пальцами мышцы нежно, но ощутимо, так сглатывает тяжело, так влажно блестит языком из-за приоткрытых губ. Они проваливаются в желание за пару секунд, за пару вздохов, совершенно без причины. Просто мелькнуло, просто посмотрели друг другу в глаза, просто любят. Антон ведет рваной лаской от бедра вверх, через спину за загривок, скользит пальцами по ежику на затылке и вплетает в длинные примятые пряди над ухом. Тянет на себя — пригнись. Арсений слушается жеста — наклоняется вперед, почти уже целует, как Антон вдруг поворачивает голову набок, встречаясь с ним же взглядом: — Арс, можно?.. Арсений завороженно кивает, чувствуя, как скользит ткань подушки по щеке, и видит одновременно Антона в двух ракурсах — его горящие желанием глаза и распахнутый рот, и большое, трогательно розовое на самом кончике ухо с точкой родинки прямо возле козелка. Антон ведет коротко кончиком своего носа по Арсовому — оставляй крошка его родинки, умастившейся на самом кончике ровного носа, следы, Арсений бы уже весь был изрисован линиями с головы до ног, так Антон любит выражать чувства этим трогательным жестом — а затем разворачивается обратно и притягивает Арсения за голову еще ближе, с размаху скользя своим огромным языком тому в рот. Лижется влажно, жадно, но нежно — губы и язык мягкие, ласкающие, и Арсений не может отвести взгляд от того, как они смотрятся со стороны. Он с закрытыми глазами и шарящими бездумно по Антонову лбу и челке пальцами в попытке заласкать сильнее, кусающийся, игручий; и Антон, то и дело скользящий расфокусированным взглядом из-под ресниц, вылизывающий, ластящийся, страстный. Антон вытягивает пальцы из ослабшей хватки Арсовой ладони и укладывает руку на бедро оседлавшего его второго, вжимая ближе, так, что натягиваются связки в паху и острое колено упирается в пах лежащего уже почти на Антоне Арсения ― сам не заметил, как вжался. Выдыхает тяжелым полустоном жарко в рот, и Арсений обоими телами отзывается ― скулит еле слышно на выходе, дергается, выбивает остаток воздуха из легких хныком. Он до сих пор на Антона иногда так реагирует ― как будто его кто-то резко дергает за натянутую до звона леску, прошивающую мечевидный отросток и лобковую кость, и спину скручивает колесом, тянет свернуть плечи, и хрустят глухо сминаемые реберные хрящи. Тот до сих пор мельтешит в ответ поцелуями в скулы и обнимает ближе и нежнее, прижимаясь колючей щекой к шее. Возится, переползает мокрыми поцелуями обратно к губам, а затем отрывается резко, оттягивая за волосы, изучает Арсово лицо. Томное, с приоткрытым в развратной усмешке ртом, с поволокой и хитрецой в глазах. Арсений представлял его себе много раз, а сейчас видит, и, кажется, наконец понимает до конца, почему Антон иногда начинает во время секса нести какую-то несвязную восхищенную чушь ― он, Арсений, охуенно красивый, когда желанен и влюблен. А он определенно точно да. Антон же скользит раскрытой ладонью тому, расцелованному Арсению по скуле вниз до шеи, прижимает большим пальцем влажную розовую губу, мажет по самому краешку между шершавой кожицей и скользкой слизистой. Арсений цепляет подушечку языком ― дразнится ― и прикусывает влажно другим собой Антоново голое плечо ― дразнится дважды. Маневр работает ― Антон поворачивается к нему лицом, и глаза у него темные-темные, брови нахмуренные, желваки ходят ходуном. Кто его не знает особо, сказал бы «злится», но Арсений видит и выпяченную слегка нижнюю губу, и качающуюся от поверхностных вздохов грудь, и прикрытые веки. Считывает по кусочкам ― возбужден, хочет. Кусает еще, проходясь по пойманной между кромками зубов коже мокрым касанием языка. Антон почти рычит. Скручивается корпусом, подхватывает Арсову голову под челюсть обеими ладонями и приникает к еще нецелованным, но саднящим уже фантомно губам, и у Арсения как будто дежавю, но не совсем. Те же персонажи, то же действо, те же ощущения, только в другой плоскости. Он хватается за Антоновы запястья, наглаживает большими пальцами тонкую кожу и острые сухожилия ― его личный якорь ― и наклоняется ближе, утыкаясь носом Антону за ухо. Втягивает воздух ― Антон для него почти ничем не пахнет, на самом деле, лишь чуть-чуть удается уловить, если вжаться совсем в кожу. За фигуристым оттопыренным ухом ярче всего. Антон ― морская соль, амбра, дерево, что-то из цветов, что-то из специй, немного ванили. Не что-то конвенционально «вкусное», но так и тянет куснуть ― вдруг раскроется на языке палитрой ощущений. Арсений и кусает. Прихватывает зубами за завиток уха, ворошит носом мягкие кудрявые прядки, сильнее утопая в запахе. Вкусно. Антон под его губами дергается едва заметно, и Арсений скатывается укусами-поцелуями ниже ― на шею и к ключицам. Целовать его сразу в двух местах оказывается крышесносяще приятно, и он вдруг думает, что понял, что Антон имел в виду, когда говорил, что хочется всего и сразу. Ему хотелось почувствовать больше ласки, а Арсению, оказывается, хотелось больше ее дать. Он поворачивает Антона за подбородок обратно ко второму себе, меняется сам с собой ролями, и теперь другой он выцеловывает шею и ключицы с другой стороны. Они меняются так несколько раз, передавая Антонову голову бережно из рук в руки, и тот возится сначала потерянно, не зная, куда себя деть, пока не укладывает, наконец, на затылок каждого по ладони. Тут же перехватывает контроль ― сам уже тянет то одного за волосы, то другого, подталкивает жадно, крутит головой все чаще. В какой-то момент он тянет на себя двоих, и Арсений прижимается щекой сам к себе. И это странно до жути, но перед ними взмыленный Антон с абсолютно поплывшим взглядом, и он сам еще не отошел от того, как горячо выглядел, только-только оторванный от поцелуев, поэтому странно перетекает в «интересно», а после переплавляется в «эротично». Особенно когда Антон под ними замирает, оторвавшись, и мягко гладит каждого по макушке, почесывает своими длинными пальцами. Подталкивает едва, и Арсений косит глазами, выхватывая краешком зрения собственные губы, ярким пятном розовеющие на каждом из бледных лиц. Они поворачивают голову друг к другу, и Арсений вдруг ловит себя на мысли, что ему хочется. Попробовать себя на вкус, узнать, такой же у него мягкий и гибкий язык, как у Антона, или совсем другой, прочувствовать, как его острые зубы прикусывают его собственную, но не совсем его губу. Ему до одури хочется поцеловать самого себя. Антон нажимает еще чуть-чуть ― не требует, предлагает только, помогает перешагнуть через сомнения своей надежной и нежной хваткой ― и Арсений подается вперед, не отрывая взгляда от собственных потемневших до серо-голубых глаз, даже когда фокус совсем размазывает очертания. — Бляяяяять… ― пораженным шепотом выстанывает откуда-то снизу Антон. Он теплый. Он мягкий. Он вкусный. Он теряется сначала в телах, на автомате отзеркаливая собственные движения, и все никак не может приноровиться ― стукаются о зубы зубы, натыкается язык на язык. Но по затылку мягко гладит Антон, успокаивает, направляет. У него выверенные и четкие движения ― дай ему в руки управление «Союзом», влегкую состыкует тот с МКС, раз уж двоих живых людей с одним беспокойным разумом на двоих получилось так филигранно. Арсений медлит сначала, осторожничает, но с каждым движением языка, с каждым причмокиванием губ, с каждым острым уколом резца смелеет. Привстает тем телом, что жалось к Антону, на локоть, выпрямляется, чтобы не тянуло поясницу и бедра тому, кто сидит на нем верхом. Тянется руками к собственным скулам напротив, обнимает, поглаживая. Трогает волосы, жесткий хрящ уха, мягкую мочку, трет за ней тонкую кожу подушечками пальцев. Целует все настойчивее, сам себя подгоняя и раззадоривая, ― ощущения все еще двоятся и пытаются уложиться в слаженную картинку, и ему все еще многовато, от чего замыливаются немного понятия пространственной ориентации. Благо, Антон его держит крепко. Антон! Арсений рывком отрывается от собственных губ, синхронно поворачиваясь. Дышит загнанно ― шибануло адреналином в двойном объеме. Антон лежит неподвижно, глаза у него распахнуты, рот приоткрыт, но он как будто даже не дышит. Он выглядит таким шокированным и потерянным, что Арсений на секунду теряется, но стоит потянуться рукой к его лицу в намерении мягкими поглаживаниями добудиться до подвисшего сознания, как тот давится рвущимся из груди стоном-рычанием, и сжимает рывком пальцы в их волосах до боли, которая уже почти слишком, чтобы от нее лишь разгоралось возбуждение; и захлебывается клокочущим в двух глотках стоном уже Арсений. ― Ты… Это, блять, в пизду вообще, ― агрессивно-плаксиво выдает Антон, и поддает бедрами вверх, притираясь к промежности сидящего на нем Арсения, и того скручивает от контраста между скольжением по нежной коже под паховым сухожилием влажной головки, жесткой резинки трусов и горячей твердой длины члена, скрытой за тонкой тканью. Он снова льнет обоими телами к Антону и выдыхает в унисон одинаково хриплыми голосами в оба уха: ― Как ты хочешь? Антон под ними рычит и шлепает одного по бедру, все так же сжимая второму волосы придавленной рукой. Поворачивает набок голову, заглядывая остервенелыми глазами Арсу прямо в душу: ― Сядешь мне на член и на лицо? Арсений дергается от прострелившего живот возбуждения ― Антон жадный, не боится брать, чего хочет. Толкается бедрами, ощущая одновременно членом мягкость Антонова живота и упругость собственного бедра. ― Сяду. Выпутывается мягко из Антоновых рук и начинает одним телом сползать по его торсу ниже, вылизывая и прикусывая светлую кожу живота, зарываясь в него лицом и намеренно игнорируя почти мажущую по подбородку головку члена. Антон упирается ладонью в его макушку, давит вниз ― стесняется до сих пор, дурак, мягкого жирка, не верит даже ласковым поглаживаниям и чувственным поцелуям. Ничего, у них еще вся жизнь впереди, и уж Антону ли не знать, с каким упертым человеком он связался. Арсений стягивает с него трусы, чмокает озорно в коленку, поглядывая хитро, пока выпутывает ноги из тканевого плена, и ныряет обратно к паху, устраиваясь в коленно-локтевой и обнимая Антона обеими руками за пушистые бедра. Лижет на пробу паховую складку, обнимает лодочкой языка по очереди поджавшиеся яйца под аккомпанемент Антоновых вздыхающих стонов и трогает наконец приоткрытым ртом уздечку, дразнясь. Кожа под губами нежная, невесомым рельефом ласкает, и Арсений рефлекторно сглатывает набежавшую слюну ― ощущает фантомный вкус смазки на языке. Скользит языком по темной обнаженной головке, толкается самым кончиком в уретру и тянет в рот вязкую нитку предэякулята. Солено, скользко, пряно ― Антон вкусный до одури ― и Арсений сдается с дразнилками, закрывая глаза и насаживаясь ртом на член и начиная размеренно покачивать головой. Сосет с оттяжкой, втягивает старательно щеки и обнимает ствол языком ― сам кайфует до поджимающихся пальцев на ногах. Антон под ним послушно принимает ласку, придерживает лишь слегка за затылок, и спустя несколько десятков секунд они сонастраиваются до полуавтоматических движений, и Арсений мысленно возвращается ко второму своему телу, которое все это время выцеловывало Антону шею. Промелькнувшая после предложения Антона мысль все еще заставляет щеки нагреваться стыдливо-розовым, но, в конце-концов, он же уже это, считай, делал. Просто прям совсем своими руками. Он перегибается через зажмурившегося и покусывающего губы Антона к прикроватному столику, подцепляя неловко одной рукой квадратик презервативной упаковки и бутылек со смазкой, и ползет по постели ниже, во все глаза рассматривая, как он выглядит со стороны, стоящий на коленях и самозабвенно отсасывающий Антону. Охуенно горячо. Пошло. Развратно. Он видит, как растягиваются мокрые от слюны губы, как напрягается челюсть, и трогает собственные сомкнутые губы кончиками пальцев. Лицо расслаблено, но он все равно ощущает, как горячий твердый член податливо скользит у него во рту. Потерявший его под боком Антон приподнимает голову, собирая в складки кожу под подбородком, и приоткрывает рот, уже намереваясь спросить, но Арсений заговорщически прижимает палец к губам и качает головой, опуская руку на собственное бедро и моментально ощущая это прикосновение. Антон охает понятливо и смотрит на него широко распахнутыми глазами ― охреневает наверняка. Арсений как бы тоже. Ведет рукой по бедру ниже, ныряя к паху и ловя в ладонь покачивающиеся от мерных движений яйца. Прикрывает глаза, давая себе привыкнуть и стараясь не сбиться вторым телом с ритма. На пробу укладывает вторую руку на собственный член, мягко надрачивая возле самого основания. Приятно до мурашек. Арсений открывает глаза, отнимает обе руки и вылавливает из складок простыни успевшую укатиться бутылочку смазки. Откручивает чуть нервными движениями крышку. Упаковка по-дурацки неудобная ― попробуй потом скользкими руками закрути обратно, ― но им обоим слишком заходит содержимое. Вот и сейчас, налив в левую ладонь небольшую лужицу мяслянистого силикона, Арсений снова тянется через всю кровать поставить коварную бутылочку обратно на столик, балансируя ладонью со смазкой, ― снова менять свежее постельное не хочется. Арсений садится на пятки перед своей же оттопыренной задницей. Гладит снова по бедрам, шлепает по ягодице так, как ему нравится ― не может удержаться, слишком уж приятно, и сносит голову от осознания, что можно наконец заласкать себя так, как только сам умеешь, но только как будто это не ты. Он окунает пальцы левой руки в нагревшийся уже от тепла ладони лубрикант, а затем широким движением размазывает остатки по всей промежности от копчика до яиц. Дразнится, вилкой из указательного и мизинца скользя по складкам между лобком и бедрами, и стонет сам с собой в унисон. Челюсть начинает уставать, и Антон еще почти незаметно, но судорожно порывается то и дело дернуться бедрами навстречу, сильнее сжимая в кулаке Арсовы волосы, поэтому он садится ровно, обтирая масляную руку об ягодицу и укладывая ее ровно под. Пальцы правой руки запускает в ложбинку и продавливает круговыми поглаживаниями призывно раскрывающийся навстречу сфинктер. Толкается внутрь плавно самым кончиком пальца и тут же отстраняется ― знает себя, знает свои реакции. Снова гладит, снова давит ― тот же маневр двумя пальцами. Гладит. Ласкает. Дразнит. Сжимает жестко ладонь под ягодицей и скользит медленно внутрь сразу двумя пальцами до самых костяшек. Ракурс непривычный ― на самом себе так пальцы не вывернешь ― но удобный ― плотность не набухшей еще от стимуляции простаты оказывается аккурат под подушечками. Арсений гладит выманивающими движениями плотно обхватывающие пальцы мышцы и выдыхает стон, склоняясь и упираясь лбом в собственную задницу. Он обожает фингеринг. Он скользит внутрь третьим пальцем, медленно и чувственно трахая самого себя, и в какой-то момент ловит себя на ощущении, что он чувствует одновременно заполненность и ласку и раздражающую пустоту. Два противоречивых ощущения кружат голову, и Арсений хнычет, едва не позволяя себе второй рукой потянуться за спину. Нельзя. Смазка на вкус мерзотная, а Антон обещал его вылизать. Арсений напрягает пальцы, пытаясь чуть их развести, и, не получив ответной реакцией ни намека на спазм или дискомфорт, расслабляет кисть и медленно вытягивает их наружу. Оглаживает нежно напоследок раскрытое отверстие ануса, скользит плотно прижатыми подушечками по перинеуму к чувствительному местечку под яйцами и отстраняется, сжав крепко бедро под самой ягодицей. Вторым телом отстраняется от паха Антона, выпуская его член изо рта с пошлым чмокающим звуком. Трет мокрую головку раскрытой ладонью, уставившись на него в четыре глаза, ― тот послушно взвизгивающе выдыхает, дрожа коленями. Для него подобная ласка на грани перебора, но Арсений каждый раз не может себе отказать в том, чтобы выбить из него подобные абсолютно нищенские звуки. Антон смотрит из-под растрепавшихся колец пушистой челки голодно и чуть обиженно, тянет Арса, который успел подползти поближе, к себе за руку и тычется раскрытым ртом в его губы, набрасывается с жадными колкими поцелуями. Арсений отвечает, заново загораясь, падает разом из «медленно и чувственно» в «заполошно и страстно». Антон снова хватает его за волосы, оттягивая от себя, и смотрит прямо в душу Арсению, до сих пор сидящему у него между ног. Кивает головой на свой член: ― Садись, Ласка, ― голос грубый, тяжелый как мокрый бархат. Поворачивается обратно к дышащему в его ухо Арсу и припечатывает и его: ― И ты садись. Арсений возится послушно. Одной парой рук раскатывает по его члену презерватив, другой парой подхватывает опять бутылек со смазкой. Двумя ладонями дрочит Антону, размазывая смазку по гладкому латексу, еще двумя чистыми наглаживает тяжелые яйца, перинеум, щекочет бедра. Антон, похоже, теряет всякое терпение и шлепает Арса по бедру несколько раз, тянет напористо, ухватившись своей огромной ладонью за бок. Тот перекидывает через него ногу и распрямляется, оказавшись лицом к лицу с самим собой, оседлавшим Антоновы бедра. Он смотрит загипнотизированно, как дергается его светлое плечо, как напрягаются мышцы, ― тот он надрачивает запакованный в латекс Антонов член, скользит медленно коленями по простыне, опускаясь. Замирает, когда горячая упругая головка касается ануса. И смотрит Арсению в глаза. Антон пыхтит, укладывая поудобнее под голову подушку, а затем кладет горячие влажные ладони Арсению на подвздошные кости и тянет вниз, заставляя перебрать коленями, чтобы не жглось резким трением о простынь, и прогнуться. Лижет на пробу под яйцами. Как пробой кисти по краешку холста ― проверить, те ли жесткость и форма. Тянет еще чуть ближе и усаживает Арсения себе на лицо, начиная вылизывать широкими выверенным мазками языка. Арсений напротив в этот же момент сгибает колени, уверенным плавным движением опускаясь на член. От переплетения ощущений хочется орать, и Арсений стонет на два голоса так, что аж звенит в ушах. Твердый Антонов член упруго распирает мышцы, заполняет до тянущего поясницу удовольствия, пульсирует внутри горячей кровью по венам. Мягкий Антонов язык лижет настойчиво, мокро, до щекотно-сладко-сводящих ощущений в животе и искристых импульсов наслаждения, бьющих прямо в головку члена. Арсений подвывает, ерзая задницей Антону по лицу и начиная мелко покачиваться на его члене, и в какой-то момент, когда движения становятся чуть более уверенными и требовательными, замечает, что из закатывающихся на каждом толчке светлых глаз с по-наркомански расплывшимся зрачком, текут слезы. Он тянется одновременно обеими правыми руками друг к другу, смахивая большими пальцами с щек слезы, и наклоняется вперед, утыкаясь лбом в свой собственный влажный от испарины лоб. Эмоций и ощущений так много, что его перемалывает как будто между ребрами, и он ревет, дыша всхлипывающими стонами, судорожно хватая воздух и сжимая собственные волосы на макушке ― когда только успел пристроить вторую руку. Они разгоняют темп, держась друг за друга, соскальзывают все ближе и через секунду дышат друг другу изо рта в рот одним воздухом, а через две жадно и кусаче целуются, пытаясь хоть как-то прожить это рвущее разум на части удовольствие. Антон гладит мягко кончиком языка самый вход, тычется легонько, поддразнивая, ― тоже знает все Арсовы реакции, успел выучить ― а затем скользит резко внутрь, шлепая одновременно Арсения по ягодице, и того скручивает двойным оргазмом так, что темнеет в глазах. Он теряет равновесие, заваливаясь неуклюже на Антона обоими телами, и трясется, хныча рвано и судорожно мельтеша руками по своим телам в попытках то ли продлить это ощущение, наглаживая члены и пощипывая соски, то ли прекратить и успокоить сошедший с ума организм. Антон полизывает мягкими и легкими прикосновениями, самой нежной своей лаской гладит поджимающиеся ягодицы, и Арсений от такой заботы и любви, тактильно высказанной, ревет уже в голос, размазывая слезы по его животу. ― Ласка?... Арс, Арс! ― Пугается Антон, бесполезно ерзая в попытках приподняться. ― Арс, что случилось? ― Тон у него напуганный, с крошками пробивающейся истерики, и Арсений от этого заходится в плаче еще сильнее, начиная беспорядочно сквозь слезы зацеловывать в две пары губ его трогательный мягкий живот. Антон ведь его так любит, так за него беспокоится, что аж голос срывается. И он только что сделал Арсению так приятно просто тем, что он, вот такой Антон ― отзывчивый, страстный, чувственный, нежный ― есть. ― Арсений! ― Совсем уже на грани паники зовет тот, пытаясь ужом вывернуться из-под прижавших его тел, но застревает широкими плечами между Арсовых колен. ― Арс, повернись ко мне, пожалуйста?.. ― испуганно, почти плаксиво. Арсений путается в конечностях, соскальзывает одним из тел со все еще крепко стоящего Антонова члена, и спутанным клубком рук, ног и корпусов заваливается на Антона, вжимаясь лицами ему в ключицы по обе стороны от яремной впадины. Антон тут же вплетает руки ему в волосы, поглаживая успокаивающе за ухом вниз по шее, и Арсений жмется сильнее, зеркально закидывая на него ноги. ― Арс, что такое? ― мягко спрашивает Антон, поочередно прижимаясь щекой к каждой из макушек и мягко чмокая темные вихры отросших челок. ― Ты в порядке? Арсений кивает, проезжаясь носом по острым ключицам. Выдыхает спустя пару секунд тихое: «Много», ― и Антон понятливо кивает, принимаясь нежно поглаживать его по волосам. Сколько они так лежат, Арсений не знает — он выпадает из времени и пространства, якорясь только на мерные удары Антонова пульса прямо под ухом и его ласковые подушечки пальцев, выводящие бессмысленный узор на шее и плече. ― А ты? ― спрашивает Арсений, когда мир наконец возвращает себе формы, звуки и запахи, и голос предательски дает петуха на последнем слоге. Антонов член в полусъехавшем презервативе вяло лежит на сгибе бедра, а сам он смотрит задумчиво в потолок. ― Что? ― Он дергается, на мгновение замешкавшись, в какую сторону поворачивать голову, но потом чмокает быстро в макушку все еще лежащего в его ключицах лицом Арса и поворачивается к чуть откинувшемуся на подушку Арсению. ― Ты не кончил, ― кивает тот на опавший член. Презерватив чистый, да и когда бы Антон успел. Явно не за те тридцать секунд, за которые Арсения размотало в состояние, близкое к бессознательному. Антон прослеживает за его взглядом, чуть приподнимая голову и снова собирая гармошку из подбородков. Улыбается чуть удивленно. ― А, да. Но все окей. Ты как, Ласка? ― Снова пробирается под самые ребра заботливым тоном, оглаживает самое сердце словами. ― Охуенно. И много. Но охуенно. Я очень тебя люблю, Шаст, очень, ― говорит, заглядывая Антону в глаза, и у того плывет в счастливой улыбке все лицо, теплеют до нагретой на июльском зное ряски глаза. ― И я тебя люблю, Арс, очень, ― зеркалит тот фразу, теплыми сухими губами ― долго валялись, получается ― прижимаясь к Арсовой скуле. ― Всего тебя люблю. ― Трется носом о висок завозившегося на другом плече Арсения, принявшегося мелкими прихватываниями губ пощипывать Антонову шею. Арсений ловит приютившуюся у него в волосах ладонь и тянет к губам, мягко чмокая каждую костяшку. Трется об нее лицом, и Антон под ним урчаще и счастливо выдыхает, проводя тыльной стороной ладони Арсу по виску: ― Ласка, пойдем в душ? Я в сперме весь, липкий, и она сохнет мерзко. Он поджимает живот и кривится ― подсохшая сперма тянет кожу, собирая ее в мелкие морщинки, и Арсений по себе знает, как это неприятно. Он выползает из кровати каждым телом поочередно, стоит с прикрытыми глазами в ожидании второго. Одно ведь дело перекатываться по матрасу в три с половиной квадратных метра, и совершенно другое ― координировать в пространстве их пусть и небольшой, но квартиры, два тела ростом почти под два метра и весом в восемьдесят килограмм. Антон, стянувший презерватив и закинувший его удачливо метким броском в стоящее под прикроватным столиком ведро ― «специально для салфеток с кончей, да, Арс, если тебе так не нравится, что я кидаю их на пол, давай поставим ведро под это дело», ― окидывает стоящего с закрытыми глазами возле кровати Арсения взглядом и понятливо подхватывает его под локоть. Тянет руку ко второму, и Арсений хватается за его доверчиво повернутую ладонью кверху кисть, поднимаясь на ноги. Антон ведет их до ванной трогательным паровозиком, подтягивает к себе ближе, не давая собрать плечами жесткие косяки проходов и бедрами углы тумбочек и шкафов. Ванная у них с душем на полкомнаты ― хозяин квартиры в день передачи ключей минут пять любовно рассказывал, как замучился за свою «съемную» жизнь со стандартными чугунными корытами, и поэтому в собственной квартире первым делом отвоевал у планировщиков огромную душевую. Арсений особо не понимал его метаний, но сейчас благодарен мужику как никогда — они втроем помещаются свободно, и никто не оказывается вжатым спиной в холодный кафель и не скользит по наклонному борту чаши. Слава прямым углам. Антон возится с краном, настраивая воду, и Арсений потихоньку обвыкается с перемещениями: тянется одним телом взять из ниши в стене тюбик с гелем, обнимает вторым Антона со спины. Он все еще теряется, но с каждым движением разделяет и совмещает в себе восприятия все увереннее. Тут как с челленджем в тиктоке, в котором одной рукой нужно щелкать по двум краям отрезка, а второй по углам треугольника. Главное не думать. Они сплетаются в мокрый клубок ласкающихся тел, пытаясь умаститься под широкой полосой тропического душа, льют друг другу на плечи собранную в горсти воду, размазывают пену геля. Арсений тянется в четыре мыльные в шампуне руки к примятым водой Антоновым кудрям, и тот наклоняет послушно голову, урча, и обнимает их обоих за талию, сжимая в тискательной ласке бока. Он вообще размякает весь, отдаваясь подхватывающим его ладоням, и послушно поднимает руки, поворачивается, расставляет шире ноги ― позволяет вертеть собой как угодно. Арсений какофонией рук скользит все ниже, ныряет к паху, принимаясь намывать уверенными движениями мягкий член и расслабленные тяжелые яйца, и Антон начинает постанывать, подаваясь бедрами за касаниями. Возбуждается с пол-оборота ― совсем не остыл еще, хоть и утверждает обратное. Арсений надрачивает уверенными длинными движениями его твердеющий член, не трогая наполовину прячущуюся еще за крайней плотью головку, мнет мошонку, перекатывает в ладонях упругость яиц. Скользит одной из рук за спину, уверенным движением всей ладони проводит между ягодиц. ― Охуенно как… ― выстанывает Антон, утыкаясь губами ему в плечо, и тут же отстраняется, отплевываясь от пены. Арсений хмыкает весело, отнимая руки от его промежности, и давит легонько на солнечное сплетение, вынуждая сделать шаг назад под исходящие паром в не прогревшейся еще до конца душевой струи: ― Закрой глаза, смоем с тебя все. Антон фырчит, выхватывая под стекающими по лицу мыльными потоками глотки воздуха, и Арсений в четыре глаза не может на него насмотреться. Уши огромные торчат из-под прилизанных волос, лицо такое длинное ― еле уложишь в Арсову ладонь ― чуть сутулая спина с широкими, сведенными к грудине плечами, этот его мягкий живот с жесткими темными волосками, уводящими дорожкой к выбритому паху, длинные сухощавые бедра. Как будто не должно все это складываться в человека, которым готов любоваться бесконечно, но для Арсения почему-то он именно такой человек. Он домывается быстро сам, краем глаза с удивленным весельем подмечая, насколько одинаковые его движения ― как в зеркало смотреть. Вытягивает из-под душа трущего глаза Антона ― залил водой, никогда он их не закрывает плотно ― и стягивает их полотенца с горячей штанги полотенцесушителя, накидывая Антоново весело-желтое ему на плечи. Делит свое на двоих ― не очень приятно, и кожа остается влажноватой, но окно было открыто только в спальне, поэтому пофиг. Туда он возвращаться пока не планирует. Антон рваными движениями развешивает оба влажно-махровых куска ткани ― криво, да и пофиг ― и тянется с поцелуями к ближайшему к нему Арсу, хватая второго за руку и прижимая ее к своей щеке. Ласкается. Арсению бы очень сейчас хотелось, чтобы среди баночек с кремами, зубных щеток и бритв на раковинной тумбе затесался какой-нибудь карманный телепорт ― все-таки ходить по дому еще страшновато ― но цивилизация жестока и беспощадна, поэтому он льнет вторым телом к целующему его Антону и шепчет прямо во влажное ухо: ― Пойдем на кухню. Антон отрывается от поцелуев, проходясь раскрытой ладонью от плеча до кисти, и укладывает Арсову ладонь себе на пах, прикусывая губу и приподнимая в немом вопросе брови. ― Ну пойдем. ― Арсений послушно сжимает член у основания, щекочет мошонку и отстраняется. ― Ну пойдем, ― отвечает Антон, прикрывая глаза. На кухне мигает медленными переливами не выключенная со вчера гирлянда. С прошлого года не выключенная, если быть точнее. Арсений хмыкает весело ― как Новый год встретишь, так его и проведешь? Наверное, он даже не против. Он подталкивает вторым телом Антона к барной стойке, сдвигая опасно стоящие на самом краю бокалы, и давит ему между лопаток, укладывая локтями на светлое дерево. ― Закинешь колено на стул? ― шепчет в ухо, укладывая руки ему на плечи и наглаживая большими пальцами по шее. Антон, благо позволяет высокий рост, послушно сгибает правую ногу и укладывает ее на заботливо подложенную поверх жесткого сиденья барного стула подушку. Стоит враскоряку, чуть покачиваясь: ― Не очень удобно, Арс, если честно, ― хохотком отвечает, утыкаясь лбом в сложенные ладони. ― Что ты там удумал? ― Я поддержу, не бойся, ― отвечает Арсений, стекая поцелуями вниз по позвоночнику и устраиваясь на коленях на жестком кафельном полу. Да уж, сюда бы ковер. Идея кажется дурацкой, и вон Антону как будто не очень удобно так стоять, но он все равно укладывает ладони ему на бедра прямо под складками ягодиц и давит чуть вверх, вынуждая прогнуться и устойчивее улечься на столешницу грудью. Замирает, сжимая размеренно мышцы, и переключает внимание на второе тело, пытаясь как можно аккуратнее подлезть им под стол, не въехав головой в острый угол. Места мало, и развернуться почти не получается, но Арсений все-таки укладывает конечности, усаживаясь на пятки. Долго он так, конечно, не просидит, но он надеется слегка, что Антону будет хоть наполовину так же охуенно, как было ему, и что продержится он не сильно дольше. Он проводит носом по покачивающемуся перед его лицом полутвердому члену, укладывает одну руку на яйца, тут же чуть сжимая и оттягивая вниз, а второй прижимает член к животу, ловя его на тонкую перепонку кожи между большим и указательным пальцем. Лижет широко от основания к головке и тут же принимается выцеловывать жаркую кожу перинеума тем, другим собой. Антон пораженно охает на вдохе и стонет выдохом, дергается заполошно, не понимая, куда податься бедрами ― назад к мягким губам или к нежному языку вперед. Его член дергается, крепчая, и Арсений лижет влажную еще после душа кожу настойчивее, кончиком языка поддразнивая головку. Чмокает ее мягко губами пару раз, заворачивает язык лодочкой и укладывает в ее выемку член, притирает уздечку о мелкие бугорки вкусовых сосочков. И в параллель вжимается Антону между ягодиц лицом плотнее, высовывает язык, насаживая его промежностью на скользкую слюнявую мягкость. Антон постанывает на каждый выдох и, переваливая вес на левую руку, правой шарит сначала за спиной, прижимая Арсения за голову к себе ближе, хоть и знает, что бесполезно ― ласка приятнее в легких прикосновениях, ― а когда тот, что стоит перед ним на коленях, берет-таки в рот, позволяя члену проскользнуть до напряженного корня языка, то перекладывает руку на волосы уже ему, цепко сжимая. Они вдвоем раскачивают Антоновы бедра, синхронизируясь в ласках. Взмах назад, и тот Арсений, что сзади, напрягает язык, раскрывая податливое отверстие ануса. Взмах вперед, и тот, что спереди, насаживается, покручивая головой, навстречу. Антон сначала сдерживается, доверяется рукам, но потом подхватывает ритм и сам и качает бедрами все активнее, сам тянется за лаской. Вздыхает, стонет, порыкивает, на прерывистых почти бесшумных вдохах тянет Арсения за волосы от себя, выдавливая: «Я… я… Арс… я…», ― и под конец урчаще воет, кончая упрямо не отлепившемуся Арсу в рот. Дышит тяжело, подрагивая, и Арсений аккуратно опускает его задранную ногу со стула, поддерживая под бедра. Лижет напоследок широко по всей промежности от поджавшихся яиц и встает, беззвучно матерясь на прострелившие болью колени. Обнимает Антона со спины, прижимаясь слюнявым лицом под лопаткой, и укладывает ладони на мягкий живот ― ну правда любит. Тот нашаривает его сцепленные ладони своей и переплетает пальцы, и когда из-под стола раздается глухой удар и шипение ― таки нашел лбом угол ― поворачивается к обнимающему его Арсу, нежно чмокая над бровями: ― Ты ведь чувствуешь, да? ― Голос у него разморенный, улыбающийся. Арсений кивает. ― Как думаешь, Ласка, это надолго? ― интересуется Антон, когда они втроем стоят, обнявшись и лениво поглаживая друг друга по плечам. ― Не знаю. Но хорошо, что мы салатов твоих полхолодильника наготовили.