Привет из Азкабана

Происходящее не нравилось Нарциссе абсолютно. Вот уже второй месяц, как не нравилось. Люциус ходил по Мэнору в наглухо застегнутой мантии «под горлышко»; в ней пил утренний чай, в ней совершал конные прогулки, в ней, не расстегивая манжет, пытался примерить новую рубашку. Вполне возможно, что в ней же он принимал душ — Нарцисса не могла утверждать этого с полной уверенностью; но вот то, что однажды именно в этой мантии лорд Малфой попытался возлечь на супружеское ложе, было фактом столь же несомненным, сколь и невероятным... Когда она данную попытку пресекла, Люциус согласился раздеться; но предварительно засыпал комнату таким количеством перуанского порошка тьмы, что ночь в спальне леди Малфой едва не догнала по длительности полярную. Кстати, теперь Люциус предпочитал проводить ночи исключительно в своей спальне. Дверь в которую закрывал не какой-нибудь там хиленькой Алохоморой, а устаревшим, но очень надежным Коллопортусом Тоталус. Нарцисса знала это точно, потому что каждый раз, проходя мимо мужниной опочивальни в четвертом часу утра (разумеется, чисто случайно) мимоходом пыталась эту дверь приоткрыть; однако после пары часов ненавязчивых усилий возвращалась к себе и до утра ворочалась на кровати, догладываемая зверским любопытством. Предположения, одно невероятнее другого, вспыхивали и гасли у нее в голове. Люциус все еще мерзнет после азкабанских камер в сочетании с дементорами? Дал какой-то странный обет? Подцепил ужасную кожную болезнь? Случайно выпил вместе с Огденским экземозелье? Вступил в очередное тайное общество, запрещающее своим членам обнажаться на людях — даже при законной супруге?! Ну, Малфой, погоди!

* * *

В один прекрасный вечер вышедший из ванной (в наглухо застегнутой мантии) Люциус обнаружил на своей кровати райское видение в пеньюаре. Увидев выражение глаз спутницы жизни, лорд Малфой на мгновение захотел вернуться в Азкабан, но передумал. В конце концов, он же глава семьи… и вообще: хочет — снимет мантию, не хочет — не станет… — Люциус, дорогой, — промурлыкала сквозь зубы нежная супруга, невербальным пытаясь нарезать чертову мантию на лоскуты. — Да, моя радость? — отозвался любящий муж, одновременно выставляя Щит. — Ты не хочешь снять эту ненужную тряпку? — еще соблазнительнее улыбнулась Нарцисса, отвлекая внимание жерт... господина и повелителя от своей любимицы — ручной саламандры. — Она нам не помешает, любимая, — Люциус лучился улыбкой, опрокидывая вазу с цветами на начавшую тлеть мантию и раскаленную тварь. Нарцисса пошла ва-банк. Она выпрямилась так, что любая метла позавидовала бы, и ее глаза вспыхнули тем блэковским огнем, что превышал по мощности Инсендио. — Люциус Абраксас Малфой! — провозгласила она, живо напомнив супругу покойную, слава Мерлину, тещу. — Или ты немедленно снимешь мантию, или Азкабан тебе очень скоро покажется раем земным! Люциус вздохнул. Его нежная голубка подобные обещания всегда выполняла. Медленно-медленно он принялся расстегивать пуговки. Нарцисса тоже вздохнула, комкая атласное покрывало. Она никому об этом не говорила, но и после двадцати лет брака стриптиз в исполнении Люциуса приводил ее в экстаз... На этот раз он поверг ее в шок, который становился все больше по мере того, как обнажалось тело лорда Малфоя. Ни болезни, ни обетов, ни мурашек. Все ее предположения были неверны. Дела обстояли гораздо хуже. Левая рука супруга представляла собой филиал драконария: драконы всех видов, форм и расцветок весело били хвостами, хлопали крыльями, выпускали клубы огня и дыма и недвусмысленно поглядывали на единственную среди них гребнеспинную драконессу. Та строила глазки и кокетливо роняла ядовитую пену с клыков. Метка в окружении всего этого великолепия совершенно потерялась и бледно выглядела. Правое плечо мужа украшала кузина Белла во всей своей красе и минимуме одежды. Ниже, от локтя до запястья, затейливо вились латинские надписи. Нарцисса различила что-то вроде: «Главное на зоне — УПС в законе», «Не забуду альма матер родную», а также «Девственность — роскошь». На идеальной формы люциевской спине была искусно изображена главная волшебная тюрьма с высоты птичьего полета. Над ней тяжело порхали чайки и белые павлины. Павлины, которых художник заставил летать, испуганно курлыкали, пытались распустить хвосты и смотрелись препаскудно. «Привет из Азкабана!» — гласила надпись в замысловатом обрамлении из кандалов, решеток и почему-то ромашек. — Символ любви и верности, — пояснил Люциус с видом бывалого сидельца. Но все это, вместе взятое, было еще небольшим злом в сравнении с широкой грудью главы семейства. «...А на левой груди — профиль Ремуса, а на правой — Джеймс Поттер анфас...» — промелькнула в голове Нарциссы неизвестно откуда взявшаяся фраза. Лики ненавистных гриффиндорцев сопровождались пояснительными надписями: «Выйду — зааважу» и «На том свете сочтемся». Ниже, справа, Нарциссу ждало еще одно потрясение в виде знакомого — слишком знакомого — полупрофиля. Монохромно-траурные волосы, глаза и мантия в сочетании с единственным в своем роде носом двух трактовок не допускали. Ниже плеч фигуру зельевара перерезало малфоевское консервативного покроя белье. Нарцисса сглотнула и запретила себе даже думать о том, какие новшества могут ожидать ее под белоснежным хлопком. Еще раз окинув ошеломленным взглядом экспозицию, леди Малфой занервничала. — Дорогой, — поинтересовалась она внезапно севшим голосом. — А как же... а где же... — Как ты могла подумать? — почти натурально возмутился Люциус. — Ты — на самом дорогом месте! Нарцисса склонилась туда, где у Люциуса Малфоя предположительно находилось сердце, и сощурила глаза, впервые за много лет наплевав на возможные мимические морщинки. — Не там, — сказал Люциус над ее головой. Неожиданно у Нарциссы возникло предположение, от которого у нее покраснели даже уши. — Правее, — скомандовал не подозревавший о фривольных мыслях супруги лорд. Правее Северуса, под профилем Джеймса Поттера, как раз между складками его квиддичной мантии и левым краем слова «На» обнаружилось искомое. Белокурая головка напоминала Марию-Антуанетту и сушеную мумию одновременно. Удивительно, что при всем этом головка была вполне узнаваема. — А почему здесь? — тоненько спросила Нарцисса. — Так я в этом кармане бумажник ношу, — отозвался Люциус, не проявляя ни малейших признаков раскаяния, но слегка нервничая в результате затянувшегося осмотра. Наконец леди Малфой оторвалась от сногсшибательного зрелища и посмотрела прямо в бесстыжие серые глаза. — Как ты мог? — спросила она свистящим театральным шепотом. — Как ты мог, супруг мой, отец моих детей… дитя… в общем, сына! Как? Зачем? Почему? Услышав в голосе супруги знакомые семейные интонации, Люциус Малфой ощутил себя в привычной стихии. — Это все ты виновата! — провозгласил он, стряхивая каплю воды с бюста Беллы. — Я?! — Нарцисса удивилась так искренне, что забыла ругаться. — Да, ты! — подтвердил Люциус, рассеянно почесывая снейповский нос. — Ну, или родственнички твои драгоценные... Кто, по-твоему, виноват, что в Азкабане на Метку и внимания не обращают? Я им левую руку под нос, а они ноль эмоций! Только и слышно: «Помните, у Блэка...», «А вот Сириус, даром что псина...», «Бродяга в этом знал толк...». Зато теперь... — Люциус полюбовался на себя в большое зеркало, одобрительно ему подмигнувшее. — Теперь в Азкабане о Блэке и не вспоминают!