На скамейке

Февраль в этом году выдался грязным и безрадостным, как старая половая тряпка; он волочился день за днем, будто и не был самым коротким месяцем; мокрый снег сменялся холодным, по-ноябрьски нудным дождем, и невозможно было представить, что вскоре настанет капельно-веселый прозрачный март; напротив, верилось в приход декабря и новый виток ставшей бесконечной зимы. Очередной приступ непогоды захватил Гермиону на пути из оранжереи, с факультатива по Гербологии. Едва выйдя на улицу и бросив взгляд на низкое серое небо, угрюмо обещающее дальнейшую слякоть и морось, ученики, как по команде, втянули шеи, поплотнее закутались в шарфы и до самых глаз надвинули капюшоны, ускоряя шаг в предвкушении тепла, горячего ужина и отдыха. Гермиона сначала тоже рванулась вперед, но постепенно отстала. Никто не обратил на это внимания — молча уткнувшись взглядом в раскисшую грязь под ногами, все слишком торопились в замок. Гермиона не меньше других хотела домой — в тепло и уют гриффиндорской гостиной, — но постепенно отстала. Невидимый, досадный и ощутимо болезненный груз в душе, который она в последнее время привычно таскала с собой повсюду, давил на плечи; мешал и цеплялся за все, как занозившая палец игла кактуса, лишая очарования самые простые радости, вроде вкусной еды и разговора ни о чем. Даже их факультетская гостиная больше не казалась ей такой милой и мирной, как прежде: с тех пор, как Рон, который, разумеется, не был собственностью Гермионы, стал проводить вечера в обществе Лаванды Браун. «Бон-Бон, — вспомнила она опять, не замечая, что совсем замедлила шаг, — Бон-Бон... О господи, это же просто кошмар! Неужели ему это действительно нравится? Не может быть!». Или все-таки может? Или она просто придумала своего Рона — а на самом деле он дружил с ней лишь потому, что оба они были друзьями Гарри, и не было с его стороны никаких особых взглядов, и ревности к Краму не было — лишь зависть, что кто-то другой так близок к кумиру, и всего остального не было — одна только братская забота, как о Джинни... а она-то нафантазировала, навоображала себе невесть что... Гермиона Грейнджер — главная умница Хогвартса! Никто и не догадывается, что она — дура, просто дура, которая никогда не узнает, что такое любовь, никогда не будет целоваться в гостиной, наплевав на окружающих, никогда не поймет, зачем нужно щебетать на весь Большой зал: «Мой Бон-Бончик!»... Какая чушь! Нет — и не надо! Не нужно ей всех этих глупостей, у нее другой путь, она еще станет знаменитым исследователем, или аврором, или колдомедиком, весь магический мир будет знать, кто такая Гермиона Грейнджер, и пусть тогда Рональд Уизли сравнивает ее — умную, известную, уверенную, со своей... Лав-Лав и локти кусает от позднего раскаяния... Мокрая скамья услужливо подставила угол, и Гермиона машинально присела и вздрогнула: прикосновение мантии к ногам было неприятным, и ветер тут же забрался под приподнявшийся подол. Окружающий мир вдруг показался Гермионе отпечатком ее собственной жизни: безнадежно уныло, одиноко, и капли дождя скатываются по голым, застывшим веткам... Ну уж нет. Она упрямо вздернула подбородок. Никакой Уизли не дождется ее слез! Он их не стоит! Решительно вынув палочку, Гермиона взмахнула ей — возможно, чересчур резко, но в остальном безупречно. Импервиус, выученный еще на третьем курсе, без чьей-либо подсказки, заставил морось беспомощно стекать по невидимой преграде, не касаясь лучшей ученицы Гриффиндора. Вот так-то! А твоя Лаванда так может, а, Рон? «Я сейчас пойду в замок, — решила Гермиона, не замечая, что ее губы сжались еще плотнее — почти как у декана факультета. — Я не буду прятаться и отсиживаться по углам. В конце концов, я ничего плохого не сделала — почему мне должно быть неловко? Пусть им будет неловко — Бон-Бон… сердечки… записочки... Честное слово, ведут себя, как первокурсники, как отставшие в развитии дети… как идиоты! Это нельзя воспринимать всерьез; это же просто... просто смешно!». Да, точно — это смешно, но Гермиона не будет смеяться, по той же причине, по которой не станет плакать; потому что ей нет никакого дела до этих двоих, потому что у нее своя жизнь и свой путь, потому что ей неинтересно и никогда не будет интересно то, чем по вечерам занимаются Уизли и Браун в большом кресле, откуда слышится сопение, пыхтение и демонстративно громкие взвизгивания. Нет, нет и нет; ей это не интересно, не нужно, не важно... Вынырнув из череды сумбурных размышлений, Гермиона вздрогнула от неожиданности, обнаружив, что на другом конце скамейки обосновалась какая-то парочка, которой, очевидно, было плевать на все, падай с неба хоть камни. Похоже, они вообще не замечали ничего вокруг — ни дождя, ни Грейнджер, слишком поглощенные друг другом. На одно мгновение Гермионе показалось, что это Рон и Лаванда; она торопливо и демонстративно отвернулась, скосив глаза в их сторону, так, что в глазницах заломило от напряжения. Но она ошиблась — лица, которые удалось наконец разглядеть из неудобного положения, были незнакомыми. Целовалась они увлеченно и сосредоточенно, и ледяная каша, валившаяся с неба, волновала обоих не больше ласкового июльского дождичка. Гермиона поежилась, представив, как ерзает по коже мокрый колючий воротник, как дрожь пронизывает тело с каждым порывом ветра, как холод забирается в рукава, а дождь пропитывает мантию на плечах и спине... Гулять без Импервиуса в такую погоду — верный путь к простуде и Перечному зелью из рук мадам Помфри... Не подозревая о мрачных пророчествах Гермионы, парочка продолжала целоваться. Дождь все также уныло моросил, время от времени сбиваясь на снежную «крупу», и черные мантии на глазах становились еще чернее. Гермиона машинально провела ладонью по собственному рукаву, совсем почти сухому. Хорошо, что она в свое время выучила Импервиус... Ну и что, что у этой незнакомой девчонки есть друг? Все равно ей сейчас холодно, сыро и противно, тогда как Гермионе... С другого конца скамейки донесся тихий счастливый смех. Девчонка не подозревала о существовании Импервиуса — но не сомневалась в существовании поцелуев. Гермиона почувствовала, как защипало глаза, и горячие капли покатились по щекам. Она старалась, но больше не могла удержать их. Щеки быстро стали влажными — от слез Импервиус не защищал. Да и счастье было вовсе не в том, чтобы укрыться от дождя. «Лучше бы я не знала заклинания, — прижимая кулак к дрожащим губам, подумала она. — Лучше бы...».