Солнышко

...«Со-о-олнышко!». Наверное, в такие моменты надо думать о чем-то другом, более высоком, что ли… о вечном… но в голову приходили самые глупые, незначительные, пустые воспоминания, вроде облитой вишневым вареньем новой белой майки Дина, в которой тот рассчитывал вечером покрасоваться перед девчонками в… как же он назывался, тот маленький городишко в Колорадо? Обозленный Дин сначала запихнул майку — и головенку восьмилетнего Сэма — под холодную воду; пущенная на всю катушку струя веером разлеталась по крохотной ванной, вымочив обоих Винчестеров и висевший на крючке отцовский халат. Потом Дин вытирал тихо хнычущего братишку большим желтым полотенцем — тер жестко, но аккуратно; влажные волосенки встопорщились как иголки у ежа, в глазах стояли слезы, а губы пытались храбро улыбаться. Отец, конечно, обнаружил следы происшествия, и вместо вечерней тусовки Дину пришлось заваривать хлюпающему носом мелкому сбор от простуды и читать путеводитель по Среднему Западу — других книг под рукой не оказалось. А майку, конечно, выкинули… А Сэм сейчас почти в такой же… и она тоже вся в темных, черных в свете луны пятнах… Дин и не помнил, когда в характере младшего, известном ему лучше, чем собственный, проявилась новая черта; когда в безоговорочное преклонение перед умным, сильным, самым лучшим старшим братом стали вплетаться подначки и подтрунивание, безобидное по сути, но достаточно ядовитое. Как это «со-о-олнышко»… Сколько раз Сэмми за него по башке получал, и не сосчитать. А все равно время от времени просыпался в младшем Винчестере дух противоречия, будто сам Локи толкал под руку; и Дин снова, ни с того ни с сего, слышал ехидное, манерно растягиваемое словечко. Сэм в это время обычно сидел напротив и усиленно кокетничал, округляя глаза и губы, хлопая по-коровьи ресницами. Дин уже и не помнил, как звали ту дуру, что когда-то додумалась прямо при мелком одарить его этим идиотским прозвищем. Дура исчезла, а словечко осталось. Сэм лежал рядом, на неудобном каменном ложе, но ему сейчас было все равно. Дин уже несколько часов не поворачивал головы в его сторону. Он не знал, чего ждал, проводя здесь ночные часы. Впрочем… Он ждал возвращения. Потому что Сэм не мог умереть. Другие смерти Дин переживал легко. Даже смерть матери. Нет, не то, чтобы легко — накатывала боль, накатывала ярость, порой темнело в глазах от несправедливости случившегося и желания отомстить… всякое бывало. Но всегда он принимал смерть сразу — переход человека из одного состояния в другое был для него ясным, понятным и несомненным. Вот человек жив — и вот он мертв. Но Сэм-то не может быть мертв. Вот этого он просто не мог себе объяснить даже теперь, просидев ночь рядом с братом. Сэм все еще был брат — а не тело. Дин долго и целенаправленно укладывал в себе правильные, «положенные» представления: что «все», что «никогда», что Сэма нужно будет похоронить, и больше его не будет — но именно то, что Сэм все еще лежал рядом, заставляло эти мысли отскакивать, как горох от стены. Сэм здесь, можно протянуть руку, коснуться… ничего не изменилось, все так, как должно быть; главное не двигаться, не суетиться, тогда и рассвет придет не так скоро, а может, и вообще не придет, и все останется по-прежнему — они вместе, вдвоем, как всегда… ...Особенно часто Сэм высказывал свое «со-о-олнышко», когда у брата заводилась очередная девушка «не на одну ночь». Девушки Дина ему активно не нравились. Ни одна. Сейчас Дин вдруг увидел это так четко, будто снял долго носимые очки с неподходящими диоптриями. Одной его подружке, кажется, кудрявой блондинке по прозвищу Барби, двенадцатилетний Сэмми художественно разрисовал маркером дорогую летнюю сумочку. Дин успокаивал девушку, обещал устроить братцу веселую жизнь, а сам не мог сдержать улыбки при взгляде на мелкого — насупленного, ершистого, готового отстаивать свои права на брата до последней синей черты, оставленной в творческом запале на еще по-детски пухлой щеке. Девчонка обиделась и ушла, а Дин принялся приводить в порядок малолетнего художника. Синий след въелся в кожу, никак не хотел стираться… Не поворачиваясь, боковым зрением Дин видел голубоватый свет луны, заливавший лицо Сэма… Ему тоже не нравились девушки Сэма. Девушка. Нет, ее смерть, конечно, была ужасна; но Дин жалел не столько ее, совершенно ему неизвестную, сколько брата. Ведь плохо-то было именно Сэмми, а не той, что по всем правилам должна была сейчас пребывать в царствии небесном… И Дин честно старался не наслаждаться теми моментами, когда «Импала» увозила их — двоих — навстречу очередному непростому делу; когда брат, забывая обо всем, в номере очередного душно-пыльного мотеля склонялся к ноуту, быстро пробегая пальцами по клавишам, и их сухое щелканье казалось странной, но затягивающей музыкой; когда Сэм получал по полной за то, что оставил «детку» на самом солнцепеке… Это была — жизнь, и она должна была длиться долго. И что, теперь все кончилось, да? Да? Да?! — Я тебе не «солнышко», Сэмми, — хрипло заявил Дин, рывком склонившись над братом. От долгой неподвижности тело затекло и мстило за резкое движение болью в мышцах спины и шеи. Впервые за ночь Дин решился взглянуть брату в лицо. Все это время он готовился прощаться, но… какого черта? Это же Сэмми! Сэм-ми. А он — его старший брат. Как решит, так и будет. — Никакое я тебе не «солнышко», — еще раз уточнил он зачем-то и, закрыв глаза, быстро коснулся губами уголка холодного Сэмова рта. Так быстро, будто ничего и не было. Рассвет разгорался все увереннее. Страшно захотелось есть и спать. Дин решил, что сначала отыщет еду и устроит себе роскошный завтрак, из пива и гамбургеров, к примеру, — долгий, неспешный; потом с неменьшим удовольствием завалится спать и проспит весь день. Возможность никуда не торопиться выдавалась так редко, что Дин был намерен использовать ее с размахом. А в полночь его ждет интереснейшее свидание на перекрестке… и на этот раз Сэм не сможет ему помешать.