–
2 января 2022 г., 20:58
С некоторыми людьми в жизни нам приходится знакомиться несколько раз — один, когда они очаровывают нас, второй, когда нам приходится открыть в них новые неожиданные грани, и, наконец, последний — когда они оставляют нас изломанными, но преисполнившимися великого знания, к которому, пожалуй, обязан прикоснуться каждый человек за свою короткую и хрупкую жизнь, подчас не оставляющую и следа в бесконечно утекающем сквозь пальцы Бога песке времени.
Люди эти совершенно исключительны — говорят, человечество вообще огромно, говорят, что людей больше, чем можно подсчитать в уме, что обязательно найдутся похожие — однако есть что-то особенное и неповторимое в тех, кому суждено пробудить невероятные чувства в душе ближнего, только чтобы растоптать чудесный росточек на корню, не позволив ему окрепнуть. Кому-то удаётся, вопреки этим ударам, назло самой лютой зиме, всё-таки уберечь его. И тогда росток этот прорастает в настоящее вековое дерево, своими корнями разрывающее сердце на части ещё сильнее, чем умирающее растение, медленно гниющее в нём.
Может, мы сами позволяем этим людям определять свою значимость в тот момент, когда разрешаем себя приручить.
Мэн Яо, впрочем, никогда ничего подобного не желал. Он мог поручиться, что с детства не ощущал в своей душе стремления к саморазрушению чужими руками — сквозь любые тяготы жизни он прорывался стойко, стиснув зубы, ничего не жалея на своём пути. Возможно, в какой-то момент он просто потерял бдительность.
Когда он впервые познакомился со своим человеком, они оба были совсем юными. Лань Сичэнь, — так его звали, — подошёл к одинокому мальчишке, сидящему в сугробе, и протянул свою крохотную ручонку, одетую в тёплую шерстяную варежку, слегка колющую детскую кожу.
— Пойдём строить снеговика, — серьёзно произнёс он, — пожалуй, даже слишком серьёзно для розовощёкого малыша. И улыбнулся. Мэн Яо остолбенел и прекратил натирать снегом разодранную коленку. Его пихнули в снег, но никто из детей не знал, что под пушистым снежным покрывалом окажется разбитая бутылка, и теперь никто не подходил к нему, опасаясь, что эту выходку запишут на их личный счёт и накажут. Мэн Яо и сам не сказал бы, кто именно обидел его — в весело вопящей толпе смешались одинаковые лица, а потом просто резко стало больно, и подняться было тяжело. Он взглянул Сичэню в лицо, и тот с ужасом заметил окровавленный снег.
Потом, кажется, прибежала воспитательница, отвернувшаяся «всего на минуточку», приехала с работы Мэн Ши, были серые больничные стены, уколы и врачи с добрыми, но усталыми лицами…
Мэн Яо ничего не запомнил, только спустя много лет до сих пор помнил глаза Лань Сичэня — чистые, словно подсвеченные изнутри невероятной нежностью, улыбающиеся глаза.
И взгляд, обращённый точно в его сторону, каким раньше смотрела на Мэн Яо только мать.
« — Кто ты? — спросил Маленький принц. — Какой ты красивый!
— Я Лис, — сказал Лис.
— Поиграй со мной, — попросил Маленький принц. — Мне так грустно…
— Не могу я с тобой играть, — сказал Лис. — Я не приручен.
— Ах, извини, — сказал Маленький принц.
Но, подумав, спросил:
— А как это — приручить?»
Семья Лань оказалось настолько учтивой, что мадам Лань даже самолично звонила, чтобы справиться о самочувствии Мэн Яо. Мэн Ши отвечала, что всё хорошо — маленький Яо находил уколы абсолютно садистской вещью, но всегда сносил любые медицинские манипуляции без единой эмоции. На лице его не читалась ни боль, ни обида на ребёнка, толкнувшего его, ни даже радость, когда мама присела на краешек его постели и с улыбкой потрепала его по волосам: — А-Яо, кажется, ты завёл себе друга? Почему ты не познакомил меня с ним, малыш? — Мэн Яо только поджал губы и прижался ближе к женщине, обхватывая её за талию и устраивая подбородок на её плече. Мама всегда сильно пахла благовониями, и совсем немного — омерзительным запахом мужского одеколона, но несмотря на физическое отвращение, Мэн Яо успокаивался, стоило ему прижаться щекой к её нежной коже. — Сичэнь хочет навестить тебя. Он придёт вечером, когда родители заберут его из садика. С этими словами Мэн Ши поцеловала Яо в макушку и взяла в руки гребень, чтобы расчесать сына. Мэн Яо прикрыл глаза, растворяясь в ощущениях. Кажется, ему не досталось в этом вопросе право выбора, но в любом случае он не был против. — А когда ты выздоровеешь, будешь моим другом? — Сичэнь опустил руку на грудь Мэн Яо, и тот прерывисто выдохнул, отворачивая лицо к окну. На улице стояла такая густая метель, что сквозь неё не мог продраться даже болезненно-жёлтый свет фонарей. Взрослые пили чай на кухне. Мэн Ши показывала мадам Лань рисунки Яо, иногда в коридор доносилась их оживлённая болтовня, перемежающаяся женским смехом. — Если ты хочешь, Сичэнь, — отозвался Яо и медленно повернулся обратно. Он боялся встретиться взглядом с Лань Сичэнем, однако, кажется, это было неизбежно. — Конечно, хочу! — тут же оживился Сичэнь и заболтал ногами. — А что ты любишь? Тебе нравятся сладости? Я принёс тебе шоколадку, чтобы ты поскорее выздоровел! Сильно болит? Наверное, помазали зелёнкой, да? Она так щипется… Мэн Яо засмеялся и вжался затылком в подушку. Перед глазами промелькнули воспоминания о том, как врачи зашивали его несчастное колено. — Да, зелёнкой. — Ты помнишь, кто толкнул тебя? — Со мной никто не дружит. Это мог быть кто угодно, — в голосе Мэн Яо звучала почти взрослая твёрдость. Сичэнь смотрел на него с восхищением, хотя на самом деле старшим был он. — Не дружи с ними! — попросил он. — Дружи со мной. Я тебя никогда не толкну! — Может, после такого мне придётся снова поменять садик, — пожал плечами Мэн Яо и приподнялся в постели, не сгибая покалеченную ногу. Лань Сичэнь на несколько минут замолк, и Яо спокойно осматривал его пальцы, ноги, красивую одежду. А когда перевёл взгляд на лицо Сичэня, неожиданно понял, что тот беззвучно плачет. — Не уходи, А-Яо, — попросил он, давясь слезами. — Я тебя сразу заметил, я так давно хотел подружиться… Мэн Яо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло от этого обращения, и внезапно для себя самого прижал нового друга к своей груди, поглаживая по спине. — Хорошо, не уйду, — пообещал он. — Только не плачь. Сичэнь всхлипнул, но почему-то не обнял его в ответ.« — Ты нездешний, — заметил Лис. — Что ты здесь ищешь?
— Людей ищу, — сказал Маленький принц. — А как это — приручить?
— У людей есть ружья, и они ходят на охоту. Это очень неудобно! И еще они разводят кур. Только этим они и хороши. Ты ищешь кур?
— Нет, — сказал Маленький принц. — Я ищу друзей. А как это — приручить?
— Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы.
— Узы?
— Вот именно, — сказал Лис. — Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…».
С тех пор они были неразлучны. Мэн Яо привык даже к младшему брату Сичэня — они оказались с Яо одного возраста, но Ванцзи был не похож на него, брата или даже других сверстников. И тем не менее, глядя на него, Мэн Яо понимал, что в семье Лань всё на самом деле не так хорошо, как казалось со стороны. Его не по годам серьёзные догадки подтвердились несколько лет спустя. Сичэнь тогда учился с Мэн Яо в одном классе, потому они продолжали видеться и общаться каждый день. Яо не знал точно, что испытывает к этому человеку, но предпочитал думать, что просто благодарен ему за тепло и внимание. Когда они поступили в среднюю школу, настало время Мэн Яо отплачивать той же монетой. Родители Сичэня и Ванцзи развелись, и мальчики по-разному приняли этот поворот судьбы — Ванцзи, кажется, углубился в себя, а Сичэнь всё чаще стал проводить время с Мэн Яо, у него дома. Яо никогда не рассказывал, кем работала его мать, но её почти никогда не бывало здесь, даже ночью, а родителям Сичэня было не до сына, и иногда они проводили вместе буквально целые дни — вместе занимались уроками, готовились к контрольным, устраивали ночёвки. Мэн Яо порой ловил себя на мысли о том, что это всё же не благодарность — особенно когда Сичэнь обнимал его или во сне их ноги случайно переплетались между собой. Они пережили ту тяжёлую зиму вместе — Мэн Яо всё ещё был слишком юн, и ещё не умел зашивать сердца. Но хотя бы обработал рану зелёнкой, как умел. В конце концов, мягкая улыбка на лице друга почему-то всегда была для Мэн Яо самой лучшей наградой.« — Скучная у меня жизнь. Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры одинаковы, и люди все одинаковы. И живется мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом — смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…
Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал:
— Пожалуйста… приручи меня!»
С той зимы прошло много лет. Сичэнь вырос из красивого юноши в статного мужчину, стал с годами спокойнее и всё больше напоминал манерами свою покойную мать. Мэн Яо напоминал Мэн Ши лишь внешне, в каждой черте пряталось лукавство и такая нежная, почти женственная грация, что каждым движением он был похож на большую изящную кошку, приготовившуюся к прыжку. Неизменной осталась лишь их дружба — Лань Сичэнь по-прежнему часто гостил у Мэн Яо, они подолгу пили чай на старой крохотной кухне, обсуждали учёбу, преподавателей, всё-всё-всё. Теперь эти тёмные коридоры заполнились их смехом — низким, чарующе басовитым, принадлежащим Сичэню, и высоким, звонким, как серебряный колокольчик, смехом Мэн Яо. Они провели вместе так много лет, но для Мэн Яо они пролетели одним днём — вот вчера только неказистый маленький мальчик помогал ему подняться со снега, а сегодня он уже стал настоящим мужчиной, рядом с которым Мэн Яо, вопреки всякой логике, было так комфортно, что даже немного болело сердце. Он не знал причины этой боли. Обращался к врачам, но те развели руками — и тогда Мэн Яо осознал, что болеет только рядом с Сичэнем. И принял это, как принимают неизбежное — с улыбкой глядя в светлые глаза Сичэня, излучающие невероятное тепло. Только для него одного. Удивительно. Лань Сичэнь был удивительным. Прежде всего в том, что лишь его действия не по годам умный Мэн Яо никогда не мог предугадать — например, когда ему случилось заболеть, Сичэнь приехал немедленно, окружил заботой, целую ночь кружился вокруг, менял компрессы, растирал худую грудь Мэн Яо, мерил температуру, поил горячим молоком. Яо сначала упирался, лихорадочно кусал облупившиеся от жара губы и шептал, что пройдёт само, но друг упорно следил за его состоянием, как внимательная мать. Он напоминал Яо Мэн Ши — только и она уже давно умерла, оставшись в сердце болезненным вспоминанием, со временем выцветающим, как старая фотокарточка. А утром Сичэнь помог ему подняться в постели, взял в руки деревянный гребень и нежно расчесал волосы Мэн Яо — длинные, блестящие и мягкие, сбившиеся за ночь в колтуны. И ему совсем не стало противно! Мэн Яо тогда лишь покорно отдался этим рукам и прикрыл глаза. Перед ними почему-то до сих пор стояло маленькое заплаканное лицо. В ушах звенел детский голос: «Ну же, вставай, пойдём лепить снеговика!» Он очень хорошо знал этот голос. Почувствовал бы его звук, даже если бы лишился слуха, по одной лишь вибрации. — Выздоровеешь, и пойдём лепить снеговика, — рассмеялся этот самый голос, только возмужавший, ставший ещё прекраснее, прямо у Яо за спиной. Мэн Яо подался назад и прижался лопатками к груди Сичэня, изображая приступ слабости — на самом деле ему просто захотелось оказаться ближе. — Конечно, — кивнул он и лукаво улыбнулся. Сичэнь ничего не ответил, только коснулся вдруг губами его макушки — в тот момент Мэн Яо (отчего-то без капли сожаления) понял, что его коварный план раскусили. Конечно. Кто, как не Сичэнь, читал его, обычно скрытого от посторонних глаз, словно раскрытую книгу? Точнее, кому ещё он мог бы позволить вот так себя приручить?..« — Я бы рад, — ответил Маленький принц, — но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи.
— Узнать можно только те вещи, которые приручишь, — сказал Лис. — У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!
— А что для этого надо делать? — спросил Маленький принц.»
Каждое воскресенье они навещали матерей. Мэн Ши и мадам Лань, по иронии судьбы, оказались погребены на одном кладбище — это обстоятельство Мэн Яо вспоминал всякий раз, когда ему приходилось задуматься о будущем. Все дороги ведут сюда. Любое тело, сколь бы ни было прекрасно, рано или поздно будет предано земле, и только самое неочевидное, то, что может выцепить взглядом лишь самый близкий человек, живёт вечно. В Сичэне продолжала жить стать его матери, и каждая его улыбка невольно напоминала о женщине, подарившей этого удивительного человека миру. Мэн Яо иногда трусливо признавался себе, что хотел бы, чтобы Сичэнь был подарен не миру, а ему, и только. Он успокаивал себя тем, что никто не знает Сичэня дольше и лучше, а к Ванцзи ревности не испытывал. — Как ты думаешь, она гордится мной? — однажды спросил Сичэнь, глядя на могильную плиту. Мадам Лань смотрела с неё безмятежно и бесконечно тепло, улыбаясь той самой нежной улыбкой, которую унаследовал Сичэнь. Мэн Яо сделал вид, что задумался, хотя на самом деле, ответ пришёл в голову почти сразу же. Он мог понять, почему Сичэнь делает вид, что не знает его. — Ты и Ванцзи её единственные сыновья, — заметил он. — Ей больше некем гордиться на этом свете. И она очень любила тебя, поэтому ты и сам должен понимать… — Я всегда боюсь сделать что-то, что сделало бы её несчастной, — признался Сичэнь. — О, — понимающе кивнул Мэн Яо и легко обхватил пальцы Сичэня своими. — Я думаю, тебе не о чем беспокоиться. Мэн Яо знал, что мёртвые не бывают ни счастливыми, ни несчастными, но также он знал, что от такого ответа другу не станет легче. Сичэнь тут же сжал его ладонь в своей и вдруг склонился ниже — Мэн Яо почти отшатнулся, инстинктивно. Он не любил, когда к нему приближались. Сичэнь был исключением. — Как думаешь, хотела ли она увидеть меня счастливым? — прошептал Сичэнь. Мэн Яо неловко рассмеялся и протянул вторую руку, чтобы потрепать его по волосам. — Ну до чего глупые вопросы ты задаёшь, — нарочито возмутился он, тщетно пытаясь успокоить бешеное биение сердца в груди. — Конечно, она хотела бы видеть тебя счастливым! Она же твоя мать. Все хорошие матери такие. А она была хорошей, я даже не сомневаюсь. — Это забавно, — ровным голосом ответил Сичэнь и приподнял лицо Мэн Яо за подбородок, заглядывая ему в глаза. В этот момент Яо готов был умереть прямо здесь, сейчас, сердце билось так, словно сейчас окажется в этой изящной руке, горячее и ещё живое. Он избегал взгляда Сичэня всеми силами, но закрыть глаза так и не смог, и в итоге впился в них в ответ, почти с яростью, назло — столкнувшись с их холодным, но приятным пламенем, он не сумел озвучить своё злое недоумение. — Обычно ты всё знаешь, А-Яо. Потому я всегда прихожу к тебе за советом, всегда равнялся на тебя и считал мудрейшим человеком на свете. После дядюшки, конечно. Но самого главного ты, кажется, не понимал. Или притворялся, что не понимаешь, лисёнок? — Не смей упоминать своего дядю сейчас! — зло простонал Мэн Яо и сдался. Сичэнь засмеялся ему в губы, а потом поцеловал их — Яо никогда не целовали так жарко и глубоко, что даже глаза закатились от удовольствия, а в голове не осталось ни одной мысли. Если бы сильные руки Сичэня не поддерживали его сейчас за талию, Мэн Яо упал бы прямо на могильную землю коленями.« — Надо запастись терпеньем, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву — вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…
Назавтра Маленький принц вновь пришел на то же место.
— Лучше приходи всегда в один и тот же час, — попросил Лис. — Вот, например, если ты будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым. И чем ближе к назначенному часу, тем счастливее. В четыре часа я уже начну волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью! А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце… Нужно соблюдать обряды.
— А что такое обряды? — спросил Маленький принц.
— Это тоже нечто давно забытое, — объяснил Лис. — Нечто такое, отчего один какой-то день становится не похож на все другие дни, один час — на все другие часы. Вот, например, у моих охотников есть такой обряд: по четвергам они танцуют с деревенскими девушками. И какой же это чудесный день — четверг! Я отправляюсь на прогулку и дохожу до самого виноградника. А если бы охотники танцевали когда придется, все дни были бы одинаковы, и я никогда не знал бы отдыха.»
Мэн Яо случайно повернул голову к окну, на мгновение глядя в него замершим, остекленевшим от удовольствия взглядом. — Не торопись, — шептал он, кусая губы и вжимаясь затылком в подушку. — Ты подавишься, глупая дылда. За окном жёлтым светом горели фонари, в стекло бил злой зимний ветер. Отблески фонарного света в полутьме падали на волосы Сичэня тусклыми бликами; он устроился меж ног любовника, старательно вылизывая Мэн Яо, медленно толкаясь внутрь смазанными пальцами. Мэн Яо и сам не понял, когда схватил его за волосы и слегка потянул их на себя, издавая приглушённый стон и не находя в себе сил свести ноги, лишь разводя их шире для Сичэня, пока они не приняли положение, подобное шпагату. Обучение в танцевальной академии не прошло даром. Сичэнь в своей пылкости часто бывал нетерпелив; для него Мэн Яо во всём был первым и единственным, не считая неловкой взаимной дрочки с каким-то случайным знакомым. Оставалось только его направлять, чтобы не стёр ничего — себе или любовнику. А риск такой был вполне реален — Сичэнь всё же был настоящим Ланем, оттого «каждый день» невольно распространялся на него тоже (забавно, что об этой схожести братьев Мэн Яо узнал от болтливого Вэй Ина, но не суть). — Я люблю тебя, — шептал Сичэнь, толкаясь глубже, задевая членом чувствительную точку внутри — Мэн Яо выгибало так, что в ответ он мог только всхлипывать. Он никогда не плакал в постели с мужчиной, только Сичэнь, видно, и здесь оказался особенным. Совершенно невероятным. Им суждено было прожить вместе семь счастливых лет. Сичэнь словно всегда был здесь — когда Мэн Яо задумывался и начинал считать в уме, так оно и оказывалось. Всегда. С самого детства и сейчас. В их дружбу жаркий секс добавлял нечто такое, что Мэн Яо невольно начинал вновь испытывать ту самую странную боль в сердце, но на этот раз она появлялась, напротив, когда им с Сичэнем приходилось расставаться на несколько рабочих часов. Всё это время Сичэнь постоянно водил Мэн Яо на свидания (подумать только, Яо никогда и подумать не мог, что ему понравится такое), расчёсывал его волосы каждое утро маминым гребнем, целовал и вылизывал каждое местечко на его худом теле, носил на руках (Мэн Яо делал вид, что возмущён, но на самом деле его беспокоило отчего-то, что Сичэнь может сорвать спину), каждый день буквально сиял от улыбки, когда Мэн Яо немного смущённо вручал ему на работу заботливо собранный обед (оказалось, что Сичэнь отвратительно готовит, отчего и получил от Мэн Яо ласковое прозвище «ходячее нарушение противопожарной безопасности»). Эти семь лет оказались для Мэн Яо такими счастливыми, когда он даже не знал, что значит «счастье». И уж тем более не представлял себя в таком непривычно семейном сценарии. Он никогда не произносил этого вслух, но в душе знал одну очень важную истину: Сичэню в конце концов удалось его приручить. Впрочем, когда Мэн Яо прикидывал в уме, оказывалось, что Сичэню, должно быть, об этом и так известно. Ведь второго такого человека, который читал бы Мэн Яо столь же точно, который интересовался бы им и заботился бы о нём так же, как смешной дылда по имени Лань Сичэнь, не существовало на всём белом свете, от тёмных пекинских хутунов, освещённых слепыми большеголовыми фонарями, до самого края земли.«Так Маленький принц приручил Лиса.»
— Прости, — неразборчиво бормотал Сичэнь, стоя на коленях перед Мэн Яо. — Я не могу ослушаться, лисёнок. Мэн Яо не смотрел на него. Безразлично отвернувшись, он ничем не выражал своих настоящих чувств, хоть и понимал, что эта ширма с Сичэнем работает плохо. За окном по-прежнему мело. Снежинки липли к стеклу, жались друг к другу и пытались согреться безжизненным фонарным светом. — Твой дядюшка, как всегда, прав, — холодно ответил наконец Мэн Яо, не отрывая взгляда от бушующей за окном зимы. Он ненавидел в эту минуту всё — себя за слабость, метель за громкие тоскливые завывания, глупые фонари за то, что они были свидетелями этой прекрасной катастрофы, но не предупредили об её кульминации. Всё и всех. Только на Лань Сичэня по-прежнему злиться не мог. — Ты единственный, кто может подарить своей семье кровных наследников. Ванцзи женился на мужчине, и, видишь, в родной дом ему дорога заказана. Я понимаю. Каждый поступает так, как считает нужным, Лань Сичэнь. Кроме того, я наслышан об этой девушке, она и впрямь хорошая партия для… такого, как ты. Абсолютно невероятного. Удивительного. — Нет, послушай, — повержено стонет Сичэнь и тянется, чтобы обнять Мэн Яо, прижать к себе и успокоить. Он тоже, наверное, не знал, что всё обернётся так, и сейчас слышать в голосе любимого человека сталь оказалось невыносимым испытанием. — Я слушал тебя достаточно, — Мэн Яо уворачивается от его рук, проходит по узкому коридору в прихожую, накидывает зимнее пальто, подаренное Сичэнем прошлой зимой и выбегает на улицу. Бежит несколько кварталов; по щекам текут горячие и горькие слёзы обиды. Мэн Яо останавливается только когда понимает — за ним никто не гонится.« — Я буду плакать о тебе, — вздохнул Лис.
— Ты сам виноват, — сказал Маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил…
— Да, конечно, — сказал Лис.
— Но ты будешь плакать!
— Да, конечно.
— Значит, тебе от этого плохо.
— Нет, — возразил Лис, — мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.»
