Гриффиндорки

Джинни присела на краешек стула, постаравшись выбрать наименее людный и не слишком освещенный уголок зала. Впрочем, пустовали практически все столики — никто не сидел на месте, каждому хотелось танцевать, веселиться, дышать Рождеством — самым веселым Рождеством в стенах Хогвартса, думала Джинни. Во всяком случае, именно таким оно должно было стать. Оно просто обязано было стать таким: самым веселым, самым замечательным, самым сказочным — раз уж третьекурснице Джинни Уизли удалось попасть сюда. Ее пригласили — это была первая мысль, которая приходила Джинни в голову все предрождественские утра, едва она просыпалась, и наполняла ее счастьем, делая легкой, как гусиный пух. Ее пригласили — и на занятиях взгляд голубых глаз частенько стекленел, в то время как ее мысли мечтательно уносились туда, где Джинни появлялась в Большом зале под руку с четверокурсником: волосы красиво уложены, взгляд блестит, губы мягко улыбаются, а мантия — пусть и обычная школьная — так изящно облекает стройную фигурку, что не только приятели Невилла, но и все вокруг начинают перешептываться о том, какая же эта Джинни Уизли милая, хорошенькая и просто замечательная; и как странно, что они раньше этого не замечали; и встречается ли она с кем-нибудь… А потом она танцует, танцует весь вечер, кружась без устали, порхая над светлым паркетом; а после танцев, в полутемном коридоре чьи-то горячие губы накрывают ее собственные… В мыслях никогда не мелькает лица, но Джинни точно знает, что это не Невилл, и сердце сладко замирает в ожидании и предвкушении… Мечты разбились, как елочная игрушка, — вдребезги, едва она — под руку с четверокурсником — ступила на порог Большого зала. Никто не смотрел на нее восхищенным взглядом, никто не перешептывался за спиной — а если и перешептывались, то о героях вечера : о Краме, неожиданно пригласившем столь же неожиданно похорошевшую Гермиону, о Седрике с Чанг, о выборе красавицы Флер. Говорить о Лонгботтоме и тем более о его спутнице никому и в голову не приходило. Скользили взглядом по ее тщательно уложенной прическе, по мантии, ладно облекавшей фигурку — как задумывалось, — на взгляд и вовсе не обращали внимания — и отворачивались. Что тут интересного — гриффиндорская соплячка, которой ни с того ни с сего повезло… Повезло, ничего не скажешь. Никому она не была здесь интересна, кроме Лонгботтома. Который ей все ноги оттоптал. Джинни хотела взглянуть на свои туфли, оценить нанесенный ущерб — но для этого надо было наклонить голову. А наклонять нельзя было ни в коем случае. Слезы и так подрагивали блестящими полосками на нижних веках. Ну уж нет — удовольствия видеть свои слезы она никому не доставит. Большой зал с кружащимися парами плыл перед глазами, подрагивал, искрился сквозь призму еще непролившихся слез. Музыка казалась слишком громкой, слишком визгливой, а время — слишком медленным, как лакричные тянучки. Кто-то присел за соседний столик. Парвати равнодушно-скучающе обвела взглядом зал. «Повезло, повезло, повезло…». За вчерашний вечер ей все уши прожужжали этим «повезло». Идти на бал с Чемпионом Турнира — ну конечно, повезло. Чтоб вам всем так повезло. Знала, она прекрасно знала, что не питает к ней Поттер никаких романтических чувств. Пригласил — от отчаяния, наверное, от того, что больше некого было, просто совпадение, что именно она тогда вошла в гостиную, вот и все. Только где-то в глубине души трепыхалось — ничего не бывает просто так, это судьба, предназначение; может быть, Гарри влюблен в нее? Может быть, уже давно, только вот решиться никак не мог? А что — она красивая, немножко загадочная, неглупая и уж, во всяком случае, не хуже шармбатонки Делакур, на которой все, похоже, помешались. Вот он и боялся подойти. Конечно же — Гарри, хоть и знаменитость, но совсем не нахальный; он даже смущается и краснеет, особенно если на него смотреть в упор, слегка улыбаясь… К утру Рождества Парвати практически убедила себя в двух вещах: Гарри Поттер очень мил — и влюблен в нее до умопомрачения. Чтобы убедить ее в обратном, действительности не потребовалось и часа. Парвати еще была счастлива, идя с Гарри под руку под взглядами учеников трех лучших волшебных школ мира; еще надеялась на чудо, ведя — таща — его за собой в стремительном, как предполагалось, вальсе; еще ждала чего-то, спрашивая его согласия на танец с незнакомым шармбатонцем… Но обманывать себя дальше не имело смысла. Гарри Поттеру на нее плевать. И всем это прекрасно видно. Вот уж повезло так повезло. Малиновая мантия, звенящие золотые браслеты на тонких запястьях, блестящие черные косы, глаза — загадочные, как у богинь ее народа. Вот на все это Поттеру и плевать. Парвати снова обвела зал взглядом. Злость на всех и вся медленно поднималась в ней, как закипающее в котле зелье. Визгливые нотки в громком хохоте, нелепые движения в такт громкой музыке, пузырящийся лимонад в стаканах, блестящие глаза, раскрасневшиеся лица… Ей тоже плевать на них, плевать на их веселье, в котором она лишняя, и на Поттера их плевать! Она нервно крутила кольца на смуглых пальцах, а глаза горели темным, злым огнем. Девчонка за соседним столиком привлекла ее внимание не сразу — слишком уж неподвижно она сидела. Парвати, не поворачивая головы, искоса присмотрелась внимательнее. Ах, вот оно что! Джинни Уизли сегодня тоже не повезло. Невилл Лонгботтом — что может быть хуже. Разве что Гарри Поттер, исчезнувший неизвестно куда в компании лучшего друга прямо посредине бала… — Ты ведь Джинни? — полуутвердительно спросила Парвати, внезапно становясь прямо перед третьекурсницей. Та, растерявшись, кивнула, и не растерявшиеся, в отличие от нее, слезинки сорвались вниз, поспешно исчезая в складках мантии. — А Лонгботтом где? — бесцеремонно снова спросила Парвати. Хотелось царапать и колоть иголками — все равно кого. Джинни неопределенно пожала плечами. Она не собиралась исповедоваться. Но глаза опустила — будто как раз для того, чтобы увидеть протягиваемую ей смуглую руку, красиво разрисованную хной, в звонком шепоте золотых браслетов. — Пойдем танцевать, — сказала Парвати звенящим шепотом откуда-то сверху. — Вальс играют. Джинни подняла на нее глаза — два огромных голубых блюдца. Слезы от изумления высохли. — Ты что, Парвати? — тоненько сказала она. — Так нельзя. — А как Лонгботтом твой — можно? — все тем же шепотом уточнила Патил. — А как Поттер — можно? Пойдем, говорю. Она больно схватила Джинни за запястье и потянула со стула. И дальше — туда, где было светло и кружились пары на светлом паркете. Сначала Джинни казалось, что на ней только что испробовали Импедименту. Но Парвати умело вела, вокруг был блеск и шум большого бала, музыка звучала воистину волшебно… И можно было не бояться, что ей наступят на ногу. — Еще тур? — спросила Парвати. Глаза ее были загадочными, удивительные серьги перезванивались о чем-то с браслетами и малиновый шелк шел ей просто невероятно. — Да! — весело улыбаясь, сказала Джинни. — Да! И все взгляды уже были устремлены в их сторону, и шептались теперь почти исключительно о них, и фигурку Джинни отметили, и улыбку, и глаза; и то, как она порхает в вальсе — будто не по паркету, а над ним. И то, какие они непохожие — просто из разных миров, и с чего бы это, и что бы это значило, и предположения, предположения, предположения; искривленные в улыбочках губы, вскинутые брови, внимательно-жадные глаза… Все было совсем так, как представлялось в мечтах; и все было совсем не так. Но это пока не имело значения. Пока над залом плыл вальс.