Клинок Роновы

В междуречье, среди густых вековых лесов расположилась маленькая деревушка. Если кто имел честь на неё наткнуться, так её и называл после – деревня в междуречье. Впрочем, упоминать её не приходилось – в ней не насчитать и одной сотни душ и ничем другим примечательным она не отличалась, чтобы уделять ей какое-либо внимание. Тем не менее, огромной удачей было отыскать её, заплутав в непроходимых лесах, потому деревне нередко приходилось принимать странников, истощенных долгой дорогой. Но обычно надолго они никогда не задерживались и, отдохнув и набравшись сил, сразу же покидали безотрадное маленькое поселение. И всё же пару лет тому назад случилась удивительная вещь – иноземка с дочерью, лишенные войной родного дома и семьи, ступив в междуречье, пожелали остаться здесь жить. Тому никто не стал противиться – молодая вдова оказалась травницей – более того, отказывать им было бы совсем уж бессердечно. Обе казались бледными, измученными, безрадостными. Было совершенно ясно, что идти им совсем некуда. С тех пор прошло немало времени, но несмотря на то, что они давно уж прижились и приобщились к местным, слухи о них в деревне всё не утихали. И если о матери отзывались исключительно благосклонно – скольких же она избавила от недугов своими травами, то о дочери приходилось только вздыхать. Молчаливую угрюмую девочку местные дети прозвали «дикаркой». Причиной тому были драки, в которые она увязывалась. Чему все удивлялись, чаще всего именно маленькая бойкая иноземка выходила из них победительницей. Местные мальчишки, не привыкшие тянуть на себе удары от девчонки сразу же решили заклеймить её обидным словом, дабы совсем не унывать из-за постоянных проигрышей. И чтобы не испытывать вновь свою гордость, они старались впредь не произносить при ней дурных слов о девочках – её по какой-то причине это мигом приводило в ярость. Но прозвище за ней прочно закрепилось - даже мать порой забавлялась. С утра до вечера она лазила по деревьям, успев изодрать не одно платье; ловила рыб и собирала травы для матери. И только вечером, наконец вымотавшись, отправлялась выпрашивать у местных сказительниц историй. Легенды и мифы, что ведали местные рассказчицы заполняли неискушенное сердце отвагой, и порой она плутала по лесу, в поисках тайного мира, что, казалось, шёл рука об руку с людским, однако всегда скрывался во тьме, стоило пуститься в искания. Для деревенских то были лишь сказки, они даже не догадывались, что волшебство было совсем рядом, но о нём ей было принято молчать. Оно было теплым, неосязаемым и горело золотом в изящных руках матери, переливаясь, словно пламя. Это пламя было способно иссушать моря и разрушать страны, но в пальцах матери оно лишь исцеляло ссадины, да синяки и не походило на могущественное волшебство. Но девочка знала, что даже подобное безобидное чудо, мельком вспыхнув, в мгновение ока было способно стирать улыбки с чужих лиц. Волшебству в их маленькой беззаботной деревеньке было место только в песнях, книжках и рассказах. Как что-то несбыточное и далекое, находящееся за зубастыми скалами, морями и океанами. Ему были рады до тех пор, пока оно не объявлялось. Любопытство девочки таяло на безмолвных улыбающихся губах матери. «Разболтаешь кому, а завтра у порога с вилами будут стоять!» - повторяла она вновь и вновь со смехом. И хоть дитё дулось - не то чтобы она была столь словоохотлива, чтобы выдавать их тайны - вопросов, на которые мать не сможет ответить, старалась не задавать. Когда заканчивались истории о ведьмах, эльфах и морских чудовищах, сказительницы делились историями, от которых стыла кровь в жилах. Самыми тревожащими из них были рассказы о пещере у реки, где проводились ночные шабаши и приносились в жертву неугодные ковену ведьмы: их привязывали к валуну и скидывали в реку. Те после смерти обращались в сирен и ночью уводили в глубины каждого, кто подойдёт к реке. Были те истории выдумкой или нет, с наступлением ночи редко кто вызывался приблизиться к водоёму без всякой на то необходимости. Но кое-что из рассказанного, по всей видимости, и в самом деле было выдумкой. Травница, услыхав тогда местную страшилку, негодующе вспыхнула: — Глупости, если бы в округе водились ведьмы, мы бы с тобой не задержались здесь ни на секунду. Девочка не стала выпрашивать причину возмущений матери, она догадывалась, что ответа на свой вопрос не получит. Было ясно, что женщине было тяжело нести бремя молчания, потому порой она выбалтывала что-то, о чем сразу же жалела и затихала, отказываясь отвечать на дальнейшие расспросы. Чего девочка всё не могла понять, почему же её мать избегала себе подобных? Неужели она согрешила перед ковеном? Что же такого она совершила, что её преследуют собственные сёстры? Что же они сделают с ней, если поймают? Неужели потопят в реке, обратив в морское чудовище? Она все больше ужасалась. И если бы ей пришлось пережить столь зловещие события, чтобы получить ответы на свои вопросы, то она бы предпочла жить в незнании до самого последнего вздоха. В тринадцатую осень своей жизни, ей пришлось разоблачить ещё одну ложь из рассказов сказительниц: ковены неугодных ведьм не сбрасывали в реку – они сжигали их заживо.