чёрный цвет солнца

***

Он знает, что дело дрянь, когда под утро за дверью раздаются тяжёлые шаги. Их несколько, но шаги не звонкие, на обуви охранников звенят застёжки, а здесь звона не слышно — значит, зэки. — Просыпайся, принцесска, — хмыкает один из амбалов. — Принимай гостей. Серёжа вскакивает с койки, и тут же падает в руки преступников — камера маленькая, в ней не развернешься, драться сложно — да и бесполезно, если честно. — Немедленно покиньте помещение! — рычит Разумовский, с ходу проезжаясь ногтями по лицу одному из нападающих. — Я охрану позову! — А нам разрешили, рыжулька. Никто не придёт. На запястьях юноши смыкаются тяжёлые лапы — немытые, покрытые волосами и татуировками мощные руки смотрятся дико на фоне его веснушек и бледной кожи. Их четверо, и Серёжа их знает по кличкам — Туз, Адвокат, Седой и Горбатый. Два последних — шестерки, не больше, тупые качки лет сорока. Двое других — бандиты с большой буквы б, криминальный авторитет и его правая рука, оба громадные, с тупыми сальными глазками, пивными животами и густой растительностью на всем теле, агрессивные и опасные. Серёжа знает, что ему пиздец. Серёжа жмурится, отталкивая чужие руки, и зовёт Птицу. Птица будет сражаться. Птица выцарапает им глаза, он будет кричать и драться насмерть. Птица защищал его в детстве, пока не появился Олег, защитит и сейчас — да, последние годы у Серёжи с Птицей были свои разногласия, но сейчас ситуация критическая, ведь так? Серёжа зовет Птицу, но приходит Тряпка. Он пытается удержаться в собственном сознании, пытается сохранить контроль — от Тряпки толку ноль, он сам сможет гораздо больше, он не даст им увидеть свою слабость и свой страх, а Тряпка весь состоит из этих двух вещей. — Не смейте! Уберите от меня руки! Я вам всем глотки вскрою, только попробуйте меня тронуть! Сознание уплывает, но не исчезает бесследно. Серёжа чувствует, как его голосом начинает говорить другой — Тряпка, Серёженька. Говорить — неправильное слово, Серёженька умеет только умолять. — Не надо, пожалуйста, перестаньте, пожалуйста, пожалуйста! — со слезами в голосе принимается упрашивать он, почти повисая в руках Туза. — О, куколка теперь сговорчивая, — масляно лыбится насильник, толкая юношу на койку. Серёженька падает на пол, руками цепляясь за край матраса, ноги не держат его, а по щекам бегут ручьём горячие слезы. Разумовский чувствует эти слёзы, как будто они его, но не может ничего сказать и ничего сделать — за рулем сейчас Тряпка. — Ну что, многоуважемые, в очередь? — ухмыляется Туз. — Адвокат за мной, а потом за щеку ему дадим, потом кружочек вдвоем, и только потом вы. Седой и Горбатый понятливо кивают, перехватывая Серёженьку за руки и затаскивая на кровать. Горбатый остаётся придержать перепуганную жертву, а Седой помогает Адвокату передвинуть койку от стены на середину тесной камеры, чтобы сподручнее было. Туз окидывает Серёженьку хищным взглядом, хватает за подбородок и насильно поднимает голову. — Что, уже не такой смелый, правда? Чует жопа, что по нее пришли? — Отпустите меня, прошу, не нужно, я прошу вас, я умоляю, не делайте этого, — бормочет Серёженька, сотрясаясь в рыданиях. — Умоляет он, вы гляньте! Ну ты войди в положение, годами тут кукуем без баб, а тут такая соска попалась, сладенькая и хорошенькая. Адвокат, получив кивок от Туза, заходит Серёженьке за спину и хватает за руки, поднимая их над головой. Тот принимается реветь еще громче, слабо дергается в чужой хватке. — Давайте сюда эту сучку рыжую, — распоряжается Туз, забираясь на койку. Серёженьку разворачивают так, чтобы Адвокат держал его руки у изголовья, а Седой с Горбатым разводят в стороны его ноги. — Не надо, прошу вас, пожалуйста! Пожалуйста! — Вы глядите, всё ещё трепыхается. Драть таких сучек надо, ой надо… Вы штаны снять с него не хотите, а, долбоебы? Как я по-вашему, через штаны его ебать буду? Седой и Горбатый тут же стаскивают с ревущего Серёженьки полосатые штаны, Адвокат расправляется с рубахой. Юношу вдавливают в койку, обрезая путь к отступлению, и Туз, огладив дрожащий живот, запускает толстую ручищу ему в трусы. — И чего тебе просто не расслабиться, а, блядушка рыжая? Я даже вазелин принес, могу и не использовать, конечно. — Пожалуйста, не делайте этого, нет, не нужно, не хочу, пожалуйста! — как заведенный, повторяет Серёженька. — Заткнуть его, может? — кисло улыбается Адвокат. — Нет, пусть мяукает. Кто еще может похвастаться тем, что сам Сергей Разумовский плакал под ним, как котёнок? Туз пальцами пробирается к промежности, щупает нежные ягодицы, и наконец добирается до стиснутого входа. — Какое маленькое… В тюрьме таких обычно не найдешь. Ну ничего, скоро мы тебя растрахаем, как следует. Чтобы кулак влезал, правда? — Пожалуйста! Мне страшно, пожалуйста, не надо! — У тебя не стоит вопрос — надо или не надо, дрянь, — Туз хлопает его по лицу, вполсилы, чтобы заставить замолчать, но Серёженька начинает плакать ещё горше. — Вопрос тут следующий: я выебу тебя с вазелином, но без подготовки, или с подготовкой, но без вазелина. Помощь зала: больно будет в любом случае. В ответ Сереженька заливается новым приступом рыданий и дрожит. — Трусы с него снимите, — бросает Туз Седому и Горбатому. — А я повторяю вопрос, сладенький, ты не ответил. — С вазелином, — наконец решается Серёженька, и тут же принимается истерить еще сильнее, когда с него в четыре руки стаскивают белье. — Ну и отлично. Дайте мне сюда вазелин. Он приспускает свои штаны и зачерпывает из баночки немного жира, его шестерки шире разводят колени Серёженьки в стороны, а Адвокат до синяков стискивает запястья юноши. — Не надо, умоляю, я не готов, вы меня порвете, пожалуйста, нет, нет, нет! — Молчать, и булки разожми, а то и правда порву. Благо, есть чем. Серёженька опускает глаза на член Туза и рвётся из хватки, как дикий зверёк из клетки. — Нравится, да? Большой и крепкий, всё, как такие сучки, как ты, любят. Когда Туз наваливается на него всей тушей и толкается в узкий проход, Серёженька поднимает визг на всю тюрьму. Никто не приходит. Никто из охраны даже не стремится проверить, кому нужна помощь. — Господи, какой ты тугой. Никак не пролезает глубже… — пыхтит Туз, надавливая широкой головкой на анус жертвы. — Держите сучку крепче, сейчас засажу ему по самые яйца. Послушные Седой и Горбатый раздвигают коленки Серёженьки шире, до боли в мышцах, и член входит — через крики, и вой, и слёзы, и разрывающую боль, которую Серёжа чувствует так же, как и Тряпка. — Даа, блять, какой он узенький. Я чувствую, как меня стискивает по всей длине, я долго не продержусь. Адвокат, ты следующий. — Больно, выньте, пожалуйста, не надо, мне очень больно, пожалуйста! Туз насилует его быстрыми мощными толчками, выбивая из легких воздух, наслаждаясь слезами и криками Сереженьки. — Терпи, дрянь. Побереги голос на финальный акт нашей драмы, когда мы тебя в два ствола выебем. Он вытаскивает член за секунду до оргазма и кончает Серёженьке на грудь, пара капель попадает на лицо. — Меняемся, — отдышавшись, приказывает Туз, и место между ног Серёженьки занимает Адвокат. — Не хочу на твою кончу и его зареванное личико смотреть, шеф, — он кивает Седому и Гобатому. — На живот его, жопой кверху. Они послушно переворачивают Серёженьку лицом в подушку и широко разводят ноги в стороны. — Не надо, пожалуйста, я не могу больше, пожалуйста! Больно, не надо! — Ебать, какая задница, — присвистывает Туз, глядя на юношу сальными глазками. Он держит его хрупкие руки у изголовья и наблюдает, как Адвокат сжимает ягодицы пленника, разводит их в стороны, открывая покрасневшее от жёсткого трения колечко мышц. — Второй порции вазелина ты не заслуживаешь, — говорит Адвокат, направляя стоящий колом член между ягодиц. — Не сжимайся, а ну расслабился быстро! — Нет, прошу, прекратите, мне больно! — Будешь зажиматься — будет еще больнее, и вообще, чего ты, сучка рыжая, выебываешься? Раз трахнули, и второй трахнем, и по кругу пустим; ты, вообще-то, наш аж до обхода. Адвокат входит резко и жёстко, пропихивая член в тугой анал под аккомпанемент визжащего Серёженьки. Фрикции болезненные и резкие, но однотипные: пока эхо криков Серёженьки отбивается от голых стен, Серёжа снова зовет Птицу. Сейчас он уже ничем им двоим не поможет, но напомнит, что кроме кромешной боли и ужаса есть что-то хорошее. Месть там, или даже Олег. Олег хороший. Олег большой и сильный, но он никогда не делал больно — даже в серёжин первый раз. — Заебал скулить, — сквозь воспоминания пробивается гнусавый голос одного из шестерок. — Не-а, так же только интереснее. — Башка болит его слушать, Туз, ну давай уже заткни эту шалашовку! — Седой, харэ ворчать, настрой сбиваешь. Куколка, а ты и правда закругляйся со своим концертом, теперь поработай ротиком. В щеку Серёженьке тыкается член Туза, его насаживают, не давая вздохнуть. Скользят легко, по слюне и соленым слезам, вбиваются резко, не церемонясь. Тряпка сосать не умеет — у него, в отличие от Серёжи, не было юношеских приключений с Олегом на чердаке детского дома. Тряпка умеет лишь плакать и задыхаться в постоянных панических атаках. — Только попробуй показать зубки — на части тебя порву, понял? Туз, собрав отросшие волосы Серёженьки в кулаке, трахает его в рот, а Адвокат разрабатывает анал, уже не сдерживаясь. — Блять, да не визжи ты так! Мычащий от боли и плачущий, Серёженька перестает осознавать, что происходит. Кто-то кончает ему в рот, наполняя его чем-то горьким и горячим, кто-то брызгает на поясницу и дрожащие лопатки. Унижение и стыд — не новые чувства для Тряпки, но раньше его никогда не использовали, как дешёвую шлюху. — Никому тебя не отдадим, — приговаривает Туз, толкаясь до самого горла, — будем приходить, и драть сами, ночь за ночью, чтобы твоя задница никогда не пустовала, наполненная нашей спермой. Адвокат, отдышавшись после оргазма, уступает место Горбатому, а главарь остается держать Серёженьку за волосы и приговаривать, как в нём туго, сладко и хорошо. От него несет вонью немытого тела, от резких фрикций юношу тошнит, но недостаточно, чтобы измученный желудок смог избавиться от своего содержимого. — Имейте совесть, вы ж его разъебали так, что я вообще ничего не чувствую, — ворчит Горбатый, и Туз делает знак Седому. Седой за плечи отводит Серёженьку назад, толкает Горбатого, чтобы тот сел и принял вес юноши на себя. Тот подчиняется, стискивает руки у рыжего на животе, прижимает спиной к груди, не оставляя ему возможности сопротивляться. Тряпка и не пытается. Только плачет громче и надрывней, скулит от ужаса, осознав, что задумали его мучители. Седой подходит к нему и подхватывает юношу за бедра, приставляет головку ко входу, уже заполненному членом Горбатого. — Больно, не надо, умоляю, перестаньте, больно! — Что, больше? — осклабившись, спрашивает Туз. — Ты просишь больше? Сейчас будет, шлюшка, только не вздумай брыкаться. Когда Седой начинает проталкиваться внутрь, Серёженька даже не может завизжать, как до этого — дыхание перехватывает от разрывающей боли, между бедер течет что-то горячее, перед глазами пляшут черные точки. — Блять, слишком туго! А ну расслабь свою дырку, не зли меня! — сквозь туман в голове доносится рык Седого. Серёжа зовёт Птицу — или Олега — кого угодно, лишь бы этот ад прекратился. Серёжа зовёт Птицу, но Серёженька теряет сознание.

***

Серёжа просыпается с криком, и тут же оказывается в кольце рук — горячих и сильных, но знакомых. Других такой захват после кошмара напугал бы, но не Серёжу. Ему в такие моменты нужно почувствовать принадлежность, ощутить, что он ничего не контролирует, но о нем всё равно заботятся. — Всё прошло, лисёнок, ты со мной, — шепчет в висок Олег. Голос у Волкова хриплый — сам виноват, Разумовский, не нужно было выпускать в любовника обойму в Венеции. Голос хриплый, да, но интонация всё та же, как будто им снова по семнадцать, и в общажной кровати так мало места, что спать можно только в обнимку. Ощущение такое же, как тогда — только жара здесь ночью не душная, как в Москве летом, когда отключали горячую воду, а томная, южная, одним словом — мексиканская. И в форточку пахнет морем, а не горящими торфяниками. — Всё это в прошлом, никто тебе не навредит. А скоро мы вернемся и отомстим. Обещаю, Серый. Камня на камне не оставим от этих уродов. Разумовский глубоко дышит, купаясь в волнах родного голоса, согретый родными руками. Взорвать тюрьму, как Серёжа хотел изначально, нельзя — с годами там становится всё меньше настоящих преступников, и всё больше политзеков, а с этим Серёжа не шутит. Он и так натворил достаточно — лишать страну будущего ради личной мести не хочется. Точечно поубивать всех четверых его мучителей — да, уже интереснее, хоть и сложнее. — Поговори со мной, малыш, ты как? — Не могу спать, — отвечает Серёжа, жмурясь. Голос сорван, как будто он кричал несколько часов. — Обычно я лучше себя чувствую, ты же знаешь, просто день какой-то… дурацкий. — Полежим ещё немного, ладно? А если не сможешь заснуть, пойдем пить чай на кухню, идёт? Разумовский кивает, не открывая глаз. Темнота под веками блаженна, и в этой темноте есть только Олег, его запах и голос. Его тепло.