Мокрая подушка

Сердце ломится из груди. Из раскрытого рта — глухой крик. Одежда рвется в клочья. Кто-то — она не успела рассмотреть лицо — шумно дышит в ее ухо и долбится в матку чем-то горячим, пульсирующим. Слезы проливаются на щеки. Хината не хочет думать, чем в ней ковыряются. Поясница выгибается. Запальчивый шепот: — Не надо, не надо… Но поздно. Вдали едет поезд. Пассажиры мирно сидят и дожидаются своей станции. Они не подозревают, что с ней происходит сейчас. А если узнают — им будет все равно. Ее окликают. Она жмурится. Повтор с нажимом: — Хината. Она вертит головой. Пожалуйста, только не этот голос. Только не снова. — Ты понимаешь, почему это произошло с тобой? Произошло? Да он смеется. Это происходит сейчас. Внизу живота — напряженный узел. Тело горит, оголенную спину с каждым толчком режут маленькие камушки и осколки битого стекла. Она умирает, разлагается изнутри. Не может вымолвить ни слова, кроме жалкого хрипа. А он хочет найти причину в ней. «Это все из-за тебя», — хочется выплюнуть ей единственную возможную правду злодею в глаза. Но это бесполезно. — Не надо, не сопротивляйся. Будет хуже. Хуже? Ей уже до невозможности тошно. Глубже дна, в котором оказалась она, не провалиться. Хината хочет отвлечься. Челка падает на глаза, когда она пытается лечь в удобное положение — насколько позволяет поза — и расслабиться. Отвлечься. Она пытается собрать по кусочкам день, с которого все началось. И не может вспомнить ничего. ХХХ Хината не представляла, каково было Такемичи терять ее из раза в раз. В момент, когда он с решительным блеском в глазах объявил ей: Хината, я буду сражаться в одиночку, она лишь крепче сжала его ладонь и доверилась. О, боги, какой она была дурой! Ей следовало отговорить его, удержать от глупой ошибки. Он идиот. Непредусмотрительный, опрометчивый и наивный для своих лет. Был. У нее осталось лишь несколько фотографий. Но картинка и воспоминания никогда не заменят тепла его руки. Нежности взгляда, горячности жалких обещаний. Он был добрее прочих! И пока он сражался в одиночку, где была она? Ходила с подругами в кино, зубрила домашку и радовалась жизни. Теперь — ни радости, ни смеха не было. Лишь череда унылых будней. Подруги не узнавала прежнюю Хинату Тачибану в бледном лице, сухой коже и кругах под глазами. Это был кто-то вместо нее. Такемичи жертвовал всем, а она бы хотела пожертвовать ради него миром. Увидеть бы его улыбку — в подарок перед вечным сном. А больше — ничего не надо. Тяжело сказать, прошел ли депрессивный эпизод. Возобновился аппетит, высохли слезы, но пустота в сердце поселилась в ней, наверное, навсегда. А затем, когда она стала выходить на улицу все чаще — за продуктами или развеяться, ей стало казаться, что ее преследуют. Она никого не ловила за этим делом, но ее первобытные инстинкты буквально кричали об опасности, ломились в двери сознания. И однажды — она послушалась: резко остановилась посреди улицы и завыла, как ветер. — Кто здесь? Выходи! Я знаю, ты здесь. Прятаться бесполезно. Что тебе надо?! Нет ответа, кроме эха ее крика, отдавшегося от стен: «надо, надо…» Хината испуганно выдохнула и побежала домой. Нутро подсказывало: кто-то очень хитрый водил ее за нос. ХХХ — Я дома, мам! Хината зевнула и переобулась в домашние тапочки. Наверное, мама готовит, а потому не расслышала ее приветствия. Хината замерла с кедами в руках. Медленно опустила их на пол. Ни шипения масла, ни шума чайника. Гробовая тишина. Возможно, маме плохо, и она прилегла? — Ма-ам… — повторила она чуть тише, пройдя в кухню. И зажала рот рукой. На полу — Наото с раскиданными в разные стороны руками. Хината подавила в горле крик и, резко обернувшись на пятках, поспешила в комнату матери, но в ее лоб уперлось что-то холодное, металлическое. — Кисаки?! — у нее перехватило дыхание. — Я не желаю причинять тебе вред, — утешил он, — Хината. Задрожали губы. Дуло пистолета, приставленное к ее коже, холодило. Страх проникал в самую душу, отравляя ядом. Секунды замедлились. Ей бы волноваться о собственном благополучии, но уродливые образы окровавленных трупов родителей как некстати всплывали в ее голове. Она не успокоится, пока не узнает, что с ними все в порядке. — Мой брат… — Он жив. Просто в отключке. — А м-мать? — То же самое. Спокойствие, с которым он говорил, раздражало ее. Этот человек совершил покушение со взломом! То, что он себе позволил, немыслимо. А главное: зачем? Что ему от нее нужно? Впрочем, об ответе она прекрасно догадывалась… признаться себе — вот незадача. — Чего ты хочешь от меня? Он наклонил голову, расплылся в жуткой ухмылке. — Всего лишь покорности. Если ты будешь хорошей, все будет в порядке. Она нерешительно кивнула. Других вариантов просто не оставалось. ХХХ Кисаки был намерен убить Такемичи. Если бы его не сбил автобус, он бы погиб от пули. Хината не могла поверить в эту адскую несправедливость. Она вцепилась пальцами в волосы, едва ли не вырывая их с корнем. Руки потряхивало ощутимо, глаза бегали в разные стороны, не фокусируясь ни на чем. Если бы она только знала о планах Кисаки! Если бы Такемичи больше доверял ей и делился своими опасениями! Даже про то, что он из будущего, она узнала по счастливой случайности. Ах, если бы!.. Но что толку горевать теперь, когда все предрешено? Ее судьба — его участь. Ей придется разделить отведенное на земле время вместе с Кисаки Тетта, с которым она не общалась с детства, которого она совершенно не знала. Он запер ее в подвале до тех пор, пока не нашел местечко получше. Здесь было не так уж и плохо, но затхлость дурманила ее рассудок: постоянно клонило в сон, она не могла нормально соображать. Ей хотелось в душ. Хотелось прогуляться и купить моти в уличном ларьке. Но она привязана к этому месту — и не колыхнуться в направлении ветра. Давно пора признать, Тачибана: ты обречена гнить здесь до конца дней. И удовлетворять чужое мелочное желание тобою обладать. Хината никогда не считала себя особенной. Да и избранницей, поцелованной богом, она никогда не была. На нее посмотришь — и первое, что приходит в голову — обычная. Милая, симпатичная, радостная. Но это все — второстепенно. Разве до безумия влюбляются не в ярких и харизматичных? Разве не их хочется приручить и ласкать, как домашних зверушек? А сейчас Хината мотает головой и понимает, что — нет. Самых обычных отрывают от родителей. Самых обычных домогаются и пытают. А в чем здесь загвоздка — бог знает. Наверное, она оказалась не в том месте и не в то время. Не следовало ей проявлять доброту. — Хината, — клетка открывается, а она и не поднимает глаз, — если это продолжится, мне придется принять иные меры. — Продолжится что? — спрашивает она не своим, осипшим голосом. Она уже ничего не понимает. — Ты не ешь и не пьешь сегодня весь день. — Ах, ты про это… Рука ложится на живот. Ей даже не хочется. Ей некуда тратить свою энергию. Разве что перевернуться — и все. — И не буду. Предпринимай свои меры. Он дергает ее за локоть. Нехорошее предчувствие толкается о ребра попрыгунчиком. Любые недоразумения мог бы решить человеческий диалог. Но диалог — не про Кисаки. Он слышит лишь себя.