Безумие

Отто страдает каждый раз, глядя на Нормана. Этого Нормана. Не своего, но такого родного. Не своего, но такого знакомого. Его Норман умер давно. Так давно, что Октавиус почти заживил раны потери в сердце, но теперь они открылись снова. Теперь они болят ещё больше. Потому что вот он — Норман Озборн. Живой. Самый настоящий. Совсем не изменившийся. Такой же простой, такой же умный, такой же… Напуганный. Только вот сам Отто другой. Теперь, с новым чипом, он видит этот новый мир иначе. Он видит Нормана иначе. Видит его страх перед тем, что сидит внутри. Его страх перед голосами. Теми, от которых самому Октавиусу удалось избавиться благодаря Питеру Паркеру. Кто бы мог подумать, что этот окажется таким человечным? Таким правильным? Таким неугомонным. Его едва выгнали спать и заставили остановиться на одном чипе. На сегодня — хватит. А с сывороткой для Нормана они разберутся завтра. Они сделают её лучше, правильнее. А пока — время отдыха. Но сон Озброну и Отто не нужен. Им нужны ответы. Им нужен кофе. Именно с двумя кружками бодрящего напитка справляются металлические щупальца, делая это практически бесшумно. Именно две кружки, всё те же щупальца, приносят в их «комнату». На деле — в небольшое пространство, в котором оказались матрас, подушки и одеяло. Всё одно на двоих. Все тесное и… Ненужное. Нет. Сон им ни к чему. — Этот Питер — удивительный. Голос Нормана после первого же глотка кофе становится менее хриплым. Более теплым. — Ты сказал это уже несколько раз за вечер. Я каждый запомнил. — Отто улыбается, качает головой. Кажется, чужая увлечённость Паркером становилась почти фанатичностью, но Октавиус не винил. — Он спит? — вопрос, откуда-то из шкафа. Кажется, в нём Озброн пытается найти для себя какие-то вещи, однако вылазит в помятой футболке и всё тех же штанах, в каких был до этого. — Все спят. — Фонарик тоже? — Да. Макс спит. — А наш камень? — Не видел его, но… По пути из кухни меня никто не нашёл. Значит, все спят. — Почему мы не спим? Минута непонимающего молчания. Потом смех. Не яркий. Простой, обычный смех, присущий двум ученым-изобретателям, которые когда-то потеряли самих себя. Уставший смех. Но счастливый. Отто чувствует себя счастливым. Кажется, Норман тоже. Потому и садится на край матраса, грея руки кружкой с кофе. Октавиус оказывается рядом мгновенно, только не раздевается. Просто смотрит на друга с мягкой улыбкой. — Ты не слишком устал, Нор? — кажется, нотки заботы в голосе Отто стали уже привычными. Он привык так обращаться к Норману. Мягко. — Слишком. А ты? — И я. Всё это кажется… — Безумием. — Да. Безумием. Их взгляды внезапно находят друг друга. Они внезапно находят друг друга. Норман убирает чашку на пол, тянется пальцами к оправе очков. Ему не страшно. Не страшно быть рядом с Отто. Не страшно быть близко, зная, что его не тронут страшные щупальца, что человек напротив отзовётся на контакт. Откуда он знает? Просто, он и сам своего рода учёный. Потому Озброн видит в чужих глазах то, что чувствует сам. Сейчас, без очков, Октавиус кажется слишком аккуратным. Слишком добрым. И это подкупает, конечно. Это заставляет верить, что когда-нибудь, и его темная сторона исчезнет. Что план Человека-паука может сработать. — Что ты делаешь? Отто спрашивает, улыбаясь. В нем нет удивления, он не может поставить вопрос так, чтобы прозвучать ошарашенно. Хоть мужчина и не может точно сказать, чего Норман добивается, но ему все равно хочется. Чего угодно. Лишь бы продлить эти секунды рядом. Спокойные секунды. Тихие секунды. Последнее время, их было слишком мало. Рядом с Норманом их стало больше. Больше касаний совсем случайных и очень целенаправленных. Больше секунд. Больше минут. Больше тишины. Озброн именно такой — тихий. Слегка безумный, но тихий. Даже в поцелуях. Он почти не дышит, не дрожит. Хотя, может оно и к лучшему. Их с Отто не услышат. Их не заметят тут. И это точно хорошо. Они были рядом долго. Слишком долго, чтобы делать вид, что ничего не случилось. Слишком долго, чтобы стесняться смотреть друг на друга, лёжа на соседних подушках. И это тоже хорошо. Чужая улыбка — это хорошо. — Скоро тёмная сторона исчезнет. — Да… И останемся только мы. — Именно. Только мы.