Сбылось

— Держи вора!!! Леви ловко уклонился от чужой лапищи, вильнул вбок и со всех ног бросился к углу улицы. Взрослые кинулись следом, крича, ругаясь, громко топоча башмаками по промёрзшей брусчатке. Но куда им было угнаться за мальчишкой, знавшим каждый закоулок, каждый лаз в этом городе? Леви юркнул на тёмную улочку, скользнул в узкий пролом в заборе, пробежал до поворота. Завернув, услышал позади проклятия торгашей, тщетно пытавшихся пролезть в щель на месте выбитой доски. Одна улица, вторая, третья — и шум погони стих. Леви перешёл с бега на поспешный шаг, направляясь в обход, торопясь вернуться домой. Бег немного согрел, но он всё равно мёрз. И хотел есть. Запустив руку за пазуху, во внутренний карман куртки, Леви нащупал свои приобретения, и рот сразу же наполнился слюной. Лепёшка — чуть чёрствая, но оттого не менее вкусная, ещё пахнущая мукой. И настоящее яблоко, большое и холодное, как лёд. Холодное, как всё в Подземном городе. — Ловко ты удрал! — похвалил Эрвин, шагая рядом. «Спасибо», — мысленно ответил ему Леви. Вслух он с Эрвином не говорил, потому что Эрвин был воображаемый. Кенни за разговоры с ним хлопал тяжёлой ладонью по затылку и говорил, что Леви закончит, как чокнутая бабка Марта. Леви не знал, как закончила чокнутая бабка, но прекрасно понимал, что едва ли она выбралась на Поверхность и стала королевой. Однако и от Эрвина отказаться не смог. Эрвин был хороший. Воображаемый, но всё равно настоящий. Всегда готовый подсказать, приободрить, отвлечь от плохих мыслей. Леви не помнил даже, как они встретились — просто этот мальчик однажды оказался рядом, и с тех пор они были неразлучны. Общаться со сверстниками было тяжело, а с Эрвином — легко и комфортно, и Леви готов был болтать с ним часами обо всём на свете, делясь тревогами, переживаниями, сомнениями. Воображаемый или нет — Эрвин был единственным существом, всегда готовым его выслушать. Леви даже не знал толком, как он выглядит, потому что рассмотреть плод своей фантазии — дело нелёгкое. И просто представлял себе светящийся силуэт рядом. В Подземном городе всегда было темно, поэтому свет — даже ненастоящий — Леви очень любил. Поэтому, поняв, что в его сознании поселился воображаемый мальчик — наделил его некоторыми волшебными свойствами. Например, Эрвин умел летать. Иногда они бежали наперегонки — Леви внизу, по улице, а Эрвин, словно золотая птица, перелетал по крышам с дома на дом, следуя параллельно его пути и радостно смеясь. А в конце всегда поддавался и уступал, хотя был быстрее. Леви корил его за это, но всё равно был доволен, что пришёл первым, и дружеская забота была ему несказанно приятна. Добравшись до дома, Леви вскарабкался на ящик, подцепил пальцами неплотно закрытую оконную раму, и та со скрипом отворилась. Дверь он открыть не мог, потому что ключ от дома был только один и валялся в кармане плаща Кенни. А Кенни уже три дня где-то пропадал — впрочем, подобное явление было довольно частым. Подтянувшись, Леви взобрался на подоконник с коленками и развернулся, протягивая Эрвину руку. Тот с готовностью ухватился за его ладонь. Леви всегда представлял, что ладони у Эрвина тёплые — ещё одно волшебное свойство, тем более немыслимое для зимы. Эрвин весь был немыслимый и волшебный — особенно имя. Оно казалось Леви невероятно красивым и всегда напоминало о Верхнем мире, которого он никогда не видел. Впервые он услышал это имя от Кенни: тот вернулся с Поверхности и весь вечер ярился. Рассказывал, что хотел утянуть нож с рыбного прилавка — а какой-то мелкий говнюк сделал ему выговор, что воровать нехорошо. — Сам мне в пупок дышит, а вякал, как профессор! — возмущался Кенни, валяясь на диване, забросив длинные тощие ноги на подлокотник. И разражался долгой, грязной руганью. — И отец у него такой же додик. «Эрвин, — говорит, — пусть с бандитами разбирается полиция». Тьфу! Леви отворачивался и украдкой посмеивался, пытаясь представить, как мальчик с Поверхности пытается указывать матёрому головорезу, прервавшему не один десяток жизней. Должно быть, этот мальчик был очень смелый. Говоря словами самого Кенни — «с большими яйцами». Впрочем, тот нож Кенни всё равно утянул и подарил Леви на прошлый Новый год. Нож был старый, весь в зазубринах, но Леви подарок нравился. Не только потому, что теперь он мог защитить себя, но и потому, что с ножом была связана такая забавная история. Тогда Леви и придумал себе Эрвина — доброго, правильного и совершенно бесстрашного. Воровать Эрвин разрешал одному только Леви, потому что они были друзьями, а ещё потому что Леви нужно было что-то есть. Закрыв окно и плюхнувшись на диван, Леви зажёг свечу и вытянул из-за пазухи яблоко. Оно было уже мягким, с дряблой кожицей и потемневшим боком — как торговцы ни старались, а сберечь плоды до зимы было непросто. Плоть была по-ватному рыхлой, утратившей сочность, и не хрустела, а шуршала под зубами. Зато хранила ещё приятный сладко-кислый вкус. Леви жевал яблоко, кусая его поочерёдно с Эрвином, и ему было хорошо. Он был один в тёмной хибарке, один в тёмном городе — но вовсе не чувствовал себя одиноким. * * * — Ути мой умничка! У кого тут такие щё-очки? — просюсюкала тётушка, тиская лицо Эрвина. Эрвин нахмурился и поджал губы, пытаясь показать, что он уже почти взрослый и совершенно серьёзный, и вовсе не нуждается в таких унизительных проявлениях чувств, но тётушка лишь пуще заворковала. — Ах ты, какие бровки! — лопотала она, массируя щёки Эрвина такими движениями, словно мяла тесто для печенья. — Какой ты у нас пухленький, Эрвяшенька! Оооо! Эрвин не любил Новый год — в первую очередь потому, что приходилось ехать в столицу, в гости к тётушке, в доме которой собирались все имеющиеся родственники. Сестра отца была строгой, но спокойной, но две тётушки по материнской линии, приезжавшие с семьями, ставили на уши весь дом. А уж когда появлялась бабушка — оставалось только убегать и прятаться. Но Эрвин был вежливым и мужественно терпел. Он считал, что сбегать — недостойно, и стратегическое отступление допускал лишь в крайнем случае. — Ух, какое же ты солнышко! — проворковала тётка и смачно чмокнула его в щёку напоследок, оставив ощутимый жирный след от розовой помады. Эрвин постарался не скривиться и растянул губы в фальшивой улыбке, но тётушка фальши не почувствовала — лишь умилилась пуще прежнего, и снова расцеловала его в обе щеки. Лишь освободившись из кольца её цепких рук, Эрвин немного расслабился. Первым делом зашёл за угол и остервенело утёр помаду с щёк носовым платком — ему не нравилось, как она пахла, да и двоюродные сёстры засмеяли бы его, едва увидев. В доме царил безумный шум: все носились, смеялись, готовили на стол. Три тётки, их мужья, бабушка и семеро кузенов и кузин. Только дед тихонько дремал в кресле — но и на него вскоре налетели дети, заставляя рассказывать сказки. В этом царстве хаоса и безумия так хотелось простой тишины. Куда ни пойди — тебя всё равно настигнут и закрутят в водовороте праздничного помешательства. Поэтому Эрвин тихонько оделся и выскользнул за дверь. Он не понимал, что такого в этом празднике. Да, наступает следующий год, но это ведь всего лишь дата на календаре. Завтра будет абсолютно такой же день, как сегодня, такой же, как вчера. Но люди отчего-то сходили с ума, тратили деньги, устраивали пиршества, как будто происходило что-то особенное. Но это «особенное» происходило каждый год, уже не менее восьми веков, и ничего невероятного Эрвин в этом не видел. Шагая по расчищенным улицам города, он выбрел на набережную, и там увидел Леви. Тот стоял возле моста и смотрел вниз, в воду. Выделяясь среди прохожих маленьким тёмным облачком. Леви был лишь плодом его воображения, и Эрвин прекрасно отдавал себе в этом отчёт. Но когда всё вокруг вставало поперёк горла, Леви оставался тем, кто понимал его лучше всех. Подойдя, Эрвин встал рядом и оперся о перила, тоже смотря вниз. Река у берегов подмёрзла, по воде плыли небольшие льдины. Леви, не оборачиваясь, подвинулся поближе и приткнулся к его плечу, окутывая ощущением уюта и комфорта. Но сделал это совершенно ненавязчиво — не то, что шумные младшие сестрицы, с которыми Эрвину пришлось играть всё утро, потому что тётушки просили, а он был слишком хорошо воспитан, чтобы отказаться. — Они меня затискали, — признался Эрвин со вздохом. — Особенно взрослые. Дёргали со всех сторон, щипали за щёки и сюсюкали. Знал бы ты, как они надоели! Леви глубокомысленно поковырял пальцем перила. — Это называется «заебали», — небрежно поведал он. Леви был единственным, кто мог вот так открыто ругаться неприличными словами. Эрвин ценил это — ни один из его знакомых не смел настолько откровенно высказываться и так прямо выражать свои мысли. Опустив взгляд, он стал следить за рукой Леви — наверняка холодной без перчатки. Леви был весь какой-то маленький и тоненький и наверняка ужасно мёрз, но не подавал вида. Наверное, потому, что был ненастоящим. Но Эрвин предпочитал думать, что Леви слишком гордый, чтобы жаловаться. — У меня для тебя подарок на Новый год, — сказал он серьёзно. Леви поднял голову. Эрвин плохо представлял, как он выглядит — черты были смазанными, расплывались, и сфокусироваться не удавалось. Но ему всегда казалось, что Леви похож на тень. Такой же бесшумный, следующий за ним повсюду, и столь же ненавязчивый. — Подарок? — переспросил Леви. — Эрвин. Я же ненастоящий. — Для меня — настоящий, — заверил Эрвин, оборачиваясь и протягивая ему руки ладонями вверх. На ладонях он вообразил красивые тёплые рукавички — белые, с пушистым мехом внутри. — Это тебе. Чтобы руки не мёрзли. Леви удивлённо уставился на рукавички и нерешительно протянул к ним пальцы — тонкие, покрасневшие от холода. — Бери, чего ты, — ласково сказал Эрвин, смотря на него, пытаясь различить лицо в сплетениях своей фантазии, но то проглядывало лишь обрывками — бледные губы, из которых от удивления вырывается облачко пара, тонкие дрогнувшие брови, неровно стриженые волосы, чуть запорошенные снегом. Леви кивнул и взял рукавички. Быстро натянул их на руки и прижал ладошку к ладошке, потирая. — Сейчас нагреешься, — заверил Эрвин, представил в своих руках ещё и шапочку, шагнул ближе и аккуратно натянул её на голову Леви по самые уши. — Вот. Теперь ты одет по погоде. Леви смущённо опустил голову, шмыгнул носом. — Спасибо, — сказал он; интонации колыхались между благодарностью и огорчением. — Спасибо, Эрвин. Жаль, что я не могу тебе ничего подарить… — Неправда! — горячо заверил Эрвин. Проходящая мимо дама обернулась, и он понизил голос до шёпота. — Всё вокруг такое безумное в праздничные дни, а ты… ты спокойный. Когда я с тобой, я будто прячусь от всего мира. Леви снова шмыгнул носом, ухватил его за руку и куда-то потянул. — Пойдём, Эрвин, — тихонько позвал он. — Я знаю, где мы можем спрятаться. * * * Леви привёл его к стене, под которой намело огромные сугробы — падающий снег сталкивался с пятидесятиметровой преградой и сыпался под неё, и у подножия выросли целые горы. Из ближайшего ко вратам снежного холма ребятня соорудила горку, и теперь с визгом и хохотом скатывалась вниз. Две молодые лошадки, привязанные неподалёку, нервно прядали ушами от детских воплей. Привратники делали ставки, кто из малышни проедет дальше. Эрвин подумал было, что Леви ведёт его покататься, но тот направился дальше, в высоченные сугробы между домами и стеной. Снег становился глубже и глубже, сперва доходил до щиколоток, потом до колен, и вскоре они уже ползли на четвереньках, барахтаясь и смеясь. Снег был рыхлый, липкий, проламывался под пальцами. Летящие от горки вопли остались уже далеко позади. — Куда мы направляемся? — отплёвываясь от лезущего в рот шарфа, спросил Эрвин, пробираясь следом за активно ползущим впереди приятелем. — В наш дом! — таинственно ответил Леви. — У нас есть дом? — удивился Эрвин. — Непременно будет! Проползя ещё какое-то расстояние, Леви остановился и махнул обеими руками на высокий холм, на котором они сидели. — Вот это — наш замок! — объявил он задорно. — Видишь? Эрвин видел перед собой только огромную кучу снега. Но когда он подполз к Леви и плюхнулся рядом — сугроб перед ними преобразился, превращаясь в высокий, прекрасный бастион с островерхими башенками, мостиками, галереями, колоннами и резными парапетами. И всё белоснежное и сверкающее чистотой. — Вижу, — подтвердил Эрвин, восхищённо открыв рот. — Как красиво! Леви улыбнулся — Эрвин точно это знал — и они начали копать. Работа шла споро, снег был плотный и липкий — точно такой, как надо. Пара часов прошли незаметно: в сосредоточенной возне, выгребании снега, утрамбовывании стенок и потолка изнутри. В итоге они вдвоём лежали в выкопанной пещерке — небольшой, неровной, с широким входом и кривым потолком — и представляли, что находятся в одной из комнат замка. Над ними возвышалась воображаемая башня, на которой вился незримый стяг. А за несуществующими окошками простирался бескрайний мир, свободный от титанов, злости и ненависти. Эрвину не было холодно — было хорошо. За время работы он так разогрелся, что готов был и шубейку расстегнуть. А в пещерке ещё и ветра не было — и даже лёжа на снегу, он ощущал во всём теле приятное тепло. — Мне так хорошо, — признался Эрвин, обернувшись к Леви. Тот лежал совсем рядом, плечом к плечу, в новенькой шапочке. И довольно сопел разрумянившимся носом. С ним было так здорово просто молчать. Остальные друзья Эрвина постоянно болтали, почти без умолку. А Леви был тихий и неназойливый, и одним своим присутствием дарил приятный покой. Хотя Эрвин и любил говорить с ним сам. Леви был из другого мира — он точно это знал, потому что сам его придумал. Поэтому Эрвин многое ему рассказывал, а Леви увлечённо слушал его, не перебивая, и иногда просил пояснить какие-то вещи подробнее. Он был очень любознательный, всегда хотел узнать больше. Как-то раз Эрвин начал пересказывать книгу, которую ещё не дочитал, и Леви спросил, что же будет с персонажами дальше. Эрвин и сам не знал, и они часами сидели над книгой, листая её и вчитываясь в строки. А последние страницы Леви попросил Эрвина прочитать вслух, потому что устал. Он свернулся клубочком на кровати рядом, а Эрвин откинулся на подушку, подтянул ноги под себя и читал ему вслух, как мог более выразительно. А утром обнаружил себя заснувшим прямо в одежде и скрючившись, и шея ужасно затекла. Зато всю дорогу до школы они с Леви обсуждали окончание той книги. Леви… Он появился в жизни Эрвина совершенно нежданно. Год назад Эрвин заметил на рынке, как какой-то подвыпивший мужчина пытается украсть нож. Эрвин тогда подошёл и сказал ему, что воровать нехорошо, и что за это придётся отвечать перед судом. Мужчина нетрезво пошатнулся и презрительно осклабился, а потом склонился и, обдавая сильным запахом спиртного и картофельных пирожков, сказал: — Это ж подарок, сучёныш. Мой Леви — такой же пупс, как ты, только нищий и сиротка. Ты ж не хошь, чтоб он в праздник без подарка остался, а? Эрвин хотел возразить, что нож — плохой подарок для ребёнка, и что лучше всего подарить этому Леви интересную книгу. Но мужчина казался слишком пьяным, и расчувствованность в нём быстро сменялась раздражением. А тут ещё и отец подоспел: увёл Эрвина, а дома сделал выговор за то, что разговаривает с нетрезвыми людьми, которые выглядят опасно и подозрительно. Но в тот вечер, ложась спать, Эрвин задумался, как выглядит тот мальчик, которому подарят нож. Что он почувствует от столь странного подарка? Будет ли он растерян, разочарован — или действительно порадуется? Эрвин бы на его месте удивился — он не знал, что делать с ножом, кроме как резать яблоки и хлеб. Он думал о Леви так усердно, что начал его себе представлять: наверняка грустного из-за смерти родителей, наверняка мрачного, потому что вместо красивых книг ему дарят ножи. А потом Эрвин начал говорить с воображаемым Леви и постепенно придумал его во всех подробностях. И привязался к нему настолько, что уже не представлял себя без этого молчаливого мальчика, всегда идущего следом и готового слушать, открыв рот. * * * Они ещё какое-то время провели в снежном домике, болтая о странных взрослых, о непонятном празднике и о том, как здорово было бы поселиться здесь вдвоём, как будто они уже большие и самостоятельные. Кушать всевозможные яства из снега, для которых непременно следовало выкопать в стене кладовку. И каждый день ходить путешествовать, потому что городские ворота совсем рядом. Эрвин решил, что завтра они непременно поставят у входа в своё убежище красивые снежные столбы, а ещё обнесут его заборчиком. И хорошо было бы завести собаку, но она могла разрушить пещерку, пробежав по крыше — поэтому от питомца пришлось отказаться. Болтая и фантазируя, Эрвин заметил вдруг, что Леви сидит грустный, уткнувшись взглядом в новенькие рукавички. — Что такое, Леви? — спросил он, обеспокоившись. Леви неопределённо похлопал ладошками по снежному полу. — Завтра ты уедешь, Эрвин, — сказал он тоскливо. — А замок останется. И не появится у него ни заборчик, ни кладовка. — Ничего! Мы построим новый, когда приедем домой! — пообещал Эрвин. Но ему почему-то тоже стало грустно. Где-то в этом городе жил и настоящий Леви, не выдуманный. И у того Леви не было ни родителей, ни снежного замка — только жуткий острый ножик. Может быть, он сидел сейчас где-то, одинокий и печальный, и не подарят ему ни новенькую энциклопедию, ни вкусных конфет. Придвинувшись поближе, Эрвин приобнял Леви за плечо, насколько позволила толстая зимняя шубейка. — Мы построим ещё лучше! — заверил он. — Не расстраивайся. Пойдём домой, я угощу тебя сладостями! Леви покачал головой и прижался чуть ближе. — Давай ещё немножко погуляем, — предложил он. — Ты редко бываешь в столице. Пойдём на рыночную площадь, полюбуемся. Там красивая ярмарка. За время рытья пещерки в сапожки Эрвина не раз завалился снег и растаял до того, как Эрвин успел его вытряхнуть. Поэтому вязаные носки были влажными, и у мальчика начинали мёрзнуть ноги. Но он немедленно согласился — сходить с Леви на ярмарку казалось куда увлекательнее, чем вернуться к шумным родственникам. Даже если на ярмарке было ещё больше людей и ещё больше шума — среди толпы тоже можно оставаться незамеченным. Они выбрались из сугробов и направились в центр города, стараясь жаться поближе к домам, чтобы не попасть под спешащие экипажи. Ярмарка и правда оказалась красивой — на всей площади расставили прилавки и шатры, украшенные яркими лентами и большими стеклянными шарами, стоящими на длинных палках — красными, синими, фиолетовыми. Сладко пахло свежими вафлями, дымом и травяным чаем. Торговцы нараспев предлагали фарфоровые сервизы, эмалированные броши, красивых кукол, расписные тарелки, позолоченные бубенцы, медовые пряники, вязаные шарфики и тьму прочих товаров — от разнообразия просто голова кружилась. Эрвин и Леви ротозейничали между палаток, разглядывали различные диковинки и пили горячий ароматный глинтвейн. И было даже приятно сновать меж рядов и просто глазеть на занятные вещицы, выложенные на прилавках. В какой-то момент Эрвин услышал хриплый голос, яростно с кем-то спорящий. Оглянувшись, увидел высоченного типа в широкополой шляпе, стоящего у палатки со сладостями — и сразу же узнал в нём человека, год назад укравшего нож для Леви. Для настоящего Леви. В груди что-то колыхнулось, затрепетало взволнованно. Попросив воображаемого Леви подождать, Эрвин решительно подбежал к мужчине. Тот как раз отворачивался от прилавка, так и не сделав покупку, зато невозмутимо запихивая в карман широкого пальто карамельную палочку. — Сэр, — обратился к нему Эрвин, преграждая путь. Мужчина пренебрежительно покосился свысока — он был длиннющий, со впалыми щеками и в помятой шляпе. По этой шляпе Эрвин его и узнал — с запорошенными снегом полями, она смотрелась совершенно не по сезону. — Чё тебе, щенок? Пнуть, что ли? — с ухмылкой произнёс незнакомец. Но голос у него был довольно добродушный. Эрвин, пытаясь справиться с волнением, стянул с головы шапку, с рук — сырые от снега варежки — и протянул мужчине. — Возьмите, пожалуйста, — попросил он искренне. — И подарите это Леви. Чтобы он не мёрз. Мужчина опешил. Ухватив мальчика за край шарфа, рванул его в сторонку, за тент. — Тебе что за дело до Леви, недоносок? — недовольно вопросил он, смотря сверху вниз подозрительно. Кажется, он не помнил ни Эрвина, ни прошлогоднего их разговора возле рыбного прилавка. Эрвин снова — уже более настойчиво — протянул ему шапочку и варежки. — Передайте, пожалуйста, Леви, — повторил он, как мог более убедительно. — Я очень хочу ему что-то подарить. Мужчина помолчал какое-то время. Потом, сомнительно хмурясь, принял из его руки подношение, окинул невнимательным взглядом и пихнул в сумку, висящую на плече на длинном ремне. — И не дарите ему больше ножи, хорошо? — попросил Эрвин, окрылённый успехом в переговорах. — Подарите лучше книжку. — Ты не охамел? — удивился мужчина, пренебрежительно фыркнув. — Указывать он тут будет. Гуляй, пока сапогом под зад не получил. И, не дожидаясь ответа, пошагал прочь. Эрвину оставалось только понадеяться, что этот человек воспримет его просьбу насчёт подарка или, хотя бы, передаст Леви шапку и рукавички. Выдуманный Леви ждал его на том же месте, топчась между палатками с пёстрыми коврами и кружевными скатертями. — Теперь ты простудишься без шапки, — огорчился он. — Зачем отдал, Эрвин? Твой отец ведь зарабатывал на эти вещи. Эрвин радостно помотал головой — Зато у настоящего Леви тоже будет шапочка, — пояснил он. — Тебе-то я шапку нафантазировал. — Ты слишком щедрый, — Леви мягко коснулся его плеча. — В этом мире нельзя быть таким наивным. — Я просто передал другу подарок, — рассмеялся Эрвин. — Хочешь, куплю нам пирожок с ягодами? — Не, — Леви помотал головой. — Пойдём домой. Иначе замёрзнешь. У тебя голова взопревшая, а ты шапку снял. — Не замёрзну, — бодро заверил Эрвин, улыбаясь. Но в голосе Леви звучало искреннее, неподдельное беспокойство, и он вздохнул, уступая. — Хорошо. Пойдём домой. Леви кивнул и взял его за руку; мягонькая рукавичка из кроличьей шкурки была бархатисто-приятной на ощупь. — Спасибо, — произнёс Леви серьёзно. — За подарок второму мне. Эрвин огорчённо подумал, что хотел бы и настоящему Леви подарить такие же вещи — новенькие, красивые, аккуратные. Не старенькие вязаные варежки, из которых торчали нитки и узелки, а вот такие, плотные и тёплые, мехом вовнутрь. — Вырасту — и куплю тебе самые лучшие, самые тёплые рукавички! — пообещал он. — И самую красивую шапочку! Леви хихикнул, пытаясь скрыть смущение, и потянул его к выходу с ярмарки. Начинало смеркаться, и на улицах загорались огни, а владельцы палаток вывешивали под потолком фонарики. Запахи выпечки и горячих напитков со специями, смех и гам вокруг, скрип снега под ногами — всё это впервые подарило Эрвину праздничное настроение. А улыбка шагающего рядом Леви — кроткая и благодарная — наполняла сердце верой, что Эрвин сегодня сделал что-то по-настоящему хорошее. * * * Леви спал на диванчике, когда костлявые узловатые пальцы крепко ухватили его за лодыжку и вздёрнули в воздух. Он дёрнулся, извернулся, возмущённо вскрикнул. Двинул свободной ногой, метя в лицо обидчику, так грубо нарушившему его сон, но Кенни перехватил башмак. Грубо гоготнув, разжал пальцы, и Леви плюхнулся обратно на диванчик. — Убит, — ровно констатировал Кенни, подходя к столу и чиркая спичкой, чтобы разжечь старенькую масляную лампу. — Тренируй бдительность, сосунок. Если бы к тебе подкрался не я — ты уже был бы мёртв. Леви сел и недовольно потёр слипающиеся спросонья глаза. — Кому надо меня убивать? — сонно пробормотал он. — Подумаешь, лепёшки таскаю. Кенни обернулся через плечо со странной тоской во взгляде, но тут же привычно нахмурился, выдавив ухмылочку. — Тренируй бдительность, — повторил он. — По жизни пригодится. Тогда помянешь меня добрым словом. — Добрым? Вот ещё, — возразил Леви. Кенни хрипло хохотнул, обернулся и раскрыл сумку. — А я тебе подарки приволок, — дразнясь, произнёс он. — Но коли я так тебе ненавистен — чёрта с два хоть что-нибудь получишь! — Ну и пожалуйста, — буркнул Леви, нахохлившись и болтая ногами. Его не интересовали ни подарки, ни праздники. Здесь, под землёй, не заметно было смены годов. Каждый день было одинаково темно и холодно. — Тут не только от меня подарки, — ещё более едко протянул Кенни. — От твоего поклонничка тоже. Леви надул губы и сложил руки на груди. Он тоже хотел шляпу как у Кенни, чтобы натягивать ее на самое лицо, и никто не мог видеть выражения его лица. Кенни усмехнулся, подошел к полке и снял с неё бутылку. Зубами выдернув пробку, плеснул мутного содержимого в стакан. Леви пробовал это пойло — мерзкое на вкус, гадкое на языке — его сразу хотелось выплюнуть. А Кенни зачем-то пил. И совершенно игнорировал ворчание Леви насчёт подарка. — Нет у меня поклонников, — с напускным равнодушием произнёс Леви, напоминая о себе. Кенни покосился на него, но ничего не сказал. Подойдя вместе с бутылкой и стаканом, плюхнулся рядом на жалобно скрипнувший диванчик и вытянул длиннющие ноги чуть ли не до противоположной стены. Всем своим видом излучая издевательский пофигизм. Леви хотел было обидеться, но любопытство жгло изнутри, не давая покоя. — Что за поклонник? — спросил он, пытаясь сделать вид, что ему всё равно. — А мне откуда знать? — хмыкнул Кенни и поболтал спиртное на языке. — Какой-то сосунок с Поверхности. Умника строил. Леви промолчал, но сердце забилось, как бешеное. С Поверхности. Воображаемый Эрвин, сидящий на подлокотнике дивана, улыбнулся, кивнул и дружески сжал плечо Леви через курточку. — Я… — Леви сглотнул, беспокойно поёрзал. — Кенни. Я не нарочно. Извини. Кенни насмешливо вскинул брови, следя за ним. Пламя лампы танцевало на его длинном, худом лице. Леви постарался придать голосу жалобные интонации. — Можно мне… посмотреть подарок? — спросил он осторожно. Кенни фыркнул, потянулся и потрепал его по голове, лохмача шевелюру. Леви терпеть не мог такую фамильярность, но сейчас терпел, хотя и стиснул зубы. А Кенни, взяв свою сумку, вытряхнул её на сидение между ними. Чего там только не было! Карамельная палочка, кулёк засахаренных орешков, леденец в пёстрой обёртке, пухлая книжица, вязаные шапочка и варежки. По сравнению с прошлогодним ножом это был просто праздник. — Это всё мне?! — восторженно поразился Леви. — Нет, — ухмыльнулся Кенни. — Мне. И, словно демонстрируя глупость высказывания, оперся ладонью о старую обивку рядом с варежкой. Его паучья кисть была вдвое длиннее. — Я ещё мяска притащил, — добавил он. — Давай сюда тарелки. Отпразднуем, как следует. Леви соскользнул с дивана и побежал к покосившемуся буфетику, чтобы принести две мисочки. Кенни пересел за стол, развернул свёрток с фольгой, ловко настрогал кусочки копчёной баранины. Леви примостился рядом, и они в охотку наелись мяса с принесёнными Кенни мягкими ещё лепёшками. От одного запаха рот Леви заполнялся слюной, и он с восторгом вонзал зубы в диковинную вкуснотищу. — К полуночи ещё в таверну сходим, — пообещал Кенни. Он жевал медленно, смакуя вкус. — Не спеши, шкет. Подавишься. Леви не мог не спешить. И не мог не думать о книжке, шапочке и варежках. И о ком-то из Верхнего мира, кто передал ему эти варежки и шапочку. Они явно были поношенными: чуть растянутые, с потёртой на ладошках шерстью и немного влажные — Леви ощутил это, случайно прикоснувшись ребром ладони, когда слезал с диванчика. Кем был ребёнок, передавший эти вещи? — Его звали Эрвин? — спросил Леви, задумавшись так глубоко, что даже не понял, как задал вопрос вслух. — Кого? — не понял Кенни, жуя. Леви спохватился, но было уже поздно отнекиваться и делать вид, что он ничего не спрашивал. — Того мальчика, — тихо и серьёзно пояснил он. — А я откуда знаю? — Кенни пренебрежительно фыркнул и откинулся на спинку стула, взмахнув кусочком мяса, наткнутым на нож. — Он попросил передать — я передал. Или я, может, должен был интервью у него взять? Леви покачал головой. — Что за Эрвин? — вопросил Кенни, впиваясь зубами в мясо и смачно разрывая волокна. Леви снова покачал головой. «Это точно ты», — мысленно пробормотал он, смотря на сидящего на диванчике Эрвина. Эрвин тепло улыбнулся и кивнул. — Пох, — Кенни выразительно облизнул лезвие ножа. — И насчёт книжки. Завтра утром буду учить тебя читать. Не вздумай удрать. — Зачем? — удивился Леви. — Ты сказал, что научишь меня выживать. — Иногда вовремя прочесть объявление о цене за твою голову бывает довольно полезно для выживания, — Кенни снова хохотнул и длинно потянулся на стуле. — Да и мать твоя башку бы мне открутила, если бы узнала, что ты растёшь неучем. Хотя ты ж и не растешь! Бва-ха-ха-ха! Леви насупился. Он не любил, как Кенни говорил о маме. Мама была нежная, ласковая и очень добрая. И никому не откручивала головы. Но она наверняка не хотела бы, чтобы он рос неучем. Она даже немного учила Леви читать, даже купила две или три книжки с картинками и подписями. Просто потом, после смерти Кушель, Кенни не стал заморачиваться с обучением её сына чтению и письму — а Леви, надо признать, совсем и не рвался. — Что, не хошь учиться? — Кенни с благодушным видом играл с ножом; тот так и летал меж его пальцев, мелькая в тусклом неровном свете. — А если я скажу, что это твой Эвин просил подарить тебе книжку? Леви недоверчиво нахмурился. — Эрвин, — поправил он, потупившись, потому что Кенни наблюдал внимательно, изучающе. И буркнул тихо и недовольно: — Ладно. Буду я учиться. Кенни присвистнул, то ли уважительно, то ли насмешливо — а может, и то и другое. — И где ты этого щегла подцепил? — поинтересовался он. Леви упрямо промолчал. В первую очередь потому, что совершенно не знал ответа и не понимал, почему Эрвин с Поверхности заботится о нём. А во вторую очередь — потому что Кенни абсолютно не верил в чудеса. А Эрвин совершенно точно был чудом. Самым волшебным из всех, что могли случиться в этот вечер. * * * — Эрвин. Врать нехорошо, — раздалось с другого края кровати. Эрвин виновато вздохнул. Отец всегда был крайне проницательным. Когда мальчик вернулся в дом тёти, бабуля налетела на него, охая и ахая, и развела стенания на целый час, что ребёнок пришёл без шапки. Эрвин тогда солгал, что шапку потерял в сугробе, а варежки — на горке. Не мог же он сказать, что отдал их незнакомцу для какого-то неизвестного ребёнка. Но когда они с отцом улеглись спать — их разместили в одной комнатке — отец, разумеется, задал вопрос о пропавших вещах. Мягко, но строго. Тоном, не терпящим отговорок. Эрвин смотрел в тёмный потолок, озаряемый тусклыми отсветами свечи на тумбочке, и думал, как ответить. Отец был очень догадливый и внимательный — годы работы с детьми давали о себе знать. Соврать ему было невозможно. — Я их подарил, — наконец, признался Эрвин. Отец снял с носа очки, положил их на тумбочку, вытянулся на кровати и разгладил на себе одеяло, педантично ровняя края. — Подарил, — повторил он задумчиво. — А что же, у человека, которому ты их подарил, не было своих шапки и варежек? — Наверное, нет, — негромко ответил Эрвин, чуть дыша. — А ещё у него нет родителей. И я очень хотел сделать подарок, чтобы ему было теплее. Отец долго молчал; наконец, серьёзная задумчивость на его лице смягчилась — словно растаяла ледяная маска, открывая простое, душевное, уязвимое. Обернувшись к Эрвину, отец дотянулся до его руки и крепко сжал пальцы сына в своих. — Я тоже по ней скучаю, — произнёс он шёпотом. — По твоей маме. Уточнение и не требовалось. Эрвин и так знал, что отец очень скучает — тот вечерами подолгу сидел возле портрета супруги, делая вид, что читает, на самом же деле едва ли перелистывая одну страницу за час. Эрвин почти не помнил её, но, видя глубокую тоску отца, и сам тосковал по навек утраченным теплу и нежности. Но у Леви не было не только матери, но и отца. Должно быть, он был ужасно одиноким. Выдуманный Леви, сидящий в пижамке в изножье постели, грустно улыбнулся. — Знаешь, — сказал отец, крепче сжав ладошку Эрвина в своей, широкой и очень тёплой. — Говорят, в новогоднюю ночь можно загадывать желания, и они непременно сбудутся. «Наверное, он загадал, чтобы мама вернулась, — подумалось Эрвину. — И хочет, чтобы я загадал то же самое». Вот только Эрвин знал: мама не вернётся, сколько ни загадывай. Он бы очень хотел её возвращения — не для себя, а для отца, чтобы тот не был таким печальным. Однако понимал, что это желание неисполнимо. И, посмотрев на воображаемого друга, загадал совсем другое. «Хочу найти Леви, — подумал он. — Хочу, чтобы Леви был настоящим, и мы с ним однажды встретились». — Загадал? — спросил отец, улыбнувшись. — Ты весь светишься. — Загадал! — гордо подтвердил Эрвин. Воображаемый Леви смутился и, потянувшись, пожал его ногу сквозь одеяло. — Спасибо, — сказал он нерешительно. «Тебе спасибо, — мысленно ответил Эрвин. — За то, что ты есть». Отец приподнялся на локте, задул свечу — и комната погрузилась во тьму. Они пожелали друг другу доброй ночи и отец, отвернувшись, быстро погрузился в сон. А Эрвин лежал и думал, и твёрдо решил, что в следующий раз сам увяжется за этим типом в шляпе, проследит за ним и найдёт дом Леви. Найдёт Леви — сам, безо всяких желаний. И спросит, передали ли ему подарок. Спросит, понравилось ли ему. * * * Подарок Леви очень понравился. Он лежал в своей крошечной комнатушке, куда только кровать и помещалась — всё ещё одетый в курточку и укутанный в одеяло. Было холодно, как всегда. Но сегодня он чувствовал себя гораздо теплее, чем обычно. И не только потому, что Кенни заказал им горячую похлёбку в таверне, но и потому, что спать Леви лёг в новой шапочке и варежках. Они уже успели высохнуть, и плотная шерстяная вязка согревала, окутывая ощущением тепла и уюта. — А настоящий Эрвин там, наверху, не замёрзнет без шапочки? — прошептал Леви. Лежащий рядом выдуманный Эрвин задорно рассмеялся. — Нет, — заверил он. — У него наверняка есть целый дом с большим камином, возле которого можно греться! На Поверхности у всех должны быть камины. Леви мысленно с ним согласился. — Как бы я хотел жить на Поверхности, — мечтательно произнёс он. — Я бы каждый день сидел перед своим камином и грелся. А ещё нашёл бы тебя. — Чтобы спросить, почему я прислал тебе подарок? — уточнил Эрвин. — Нет, — Леви покачал головой. — Просто бы нашёл. Потому что ты мой друг. Даже если ты этого ещё не знаешь. Эрвин улыбнулся. Он привычно сиял тёплым золотистым свечением, от которого в комнатушке становилось очень уютно. Даже если это свечение было всего лишь воображаемым. — Ты обо мне заботишься, хотя мы никогда не встречались, — сказал Леви задумчиво. — Как думаешь, мы когда-нибудь встретимся? — Обязательно, — заверил Эрвин. — И наверняка подерёмся. — Почему это? — Ты со всеми дерёшься. — С тобой не буду, — смутился Леви и натянул одеяло на нос. Кенни учил, что нужно при первой же встрече показывать, кто сильнее. — Но если мы подерёмся — я выйду победителем. — Только если я тебе поддамся, — снова рассмеялся Эрвин. Леви пихнул его локтём и, дразнясь, показал язык. — Размечтался! — объявил он. И подумал вдруг, что и сам размечтался — встретить Эрвина с Поверхности было чем-то неосуществимым. Но очень желанным. Хотя бы просто встретить, даже если они и правда подерутся. Тогда можно будет говорить с ним вслух, не боясь порицания со стороны Кенни. — Новогоднее желание, — провозгласил Леви. — Хочу встретить тебя настоящего. И чтобы ты взял меня в Верхний мир. Хотя бы на полчасика — посмотреть на небо». Эрвин улыбнулся. — Если тебя выпустить наверх — ты сбежишь, — сказал он. — Не сбегу, — заверил Леви, мечтательно смежив веки. — Просто останусь там с тобой. * * * Кто бы мог подумать, что желание сбудется. Кто бы мог представить, что однажды воображаемый друг из детства совершенно реально будет вдавливать его в матрас своим весом, вжимаясь так тепло и сладко? Что маленькое, светлое облачко, которое мальчик из подземелий некогда нафантазировал, обратится таким роскошным здоровенным мужиком, которому Леви будет цепляться за плечи и обхватывать талию бёдрами, стремясь прильнуть ещё ближе, ещё плотнее. Спустя многие годы после той ночи в Подземном городе Леви точно так же лежал возле Эрвина. Но теперь ему было гораздо теплее — в обнимку с жарким телом, после горячего душа. После горячего секса. — О чём ты там думаешь, морда командорская? — осведомился Леви, бессознательно кружа пальцем по широкой груди Эрвина под одеялом. — Я слышу, как скрипят твои мозги. Эрвин хмыкнул и, склонив голову, мягко боднул его макушку носом. — Просто детство вспомнил, — пояснил он. — Ты всегда вспоминаешь детство, когда мы трахаемся? — уточнил Леви язвительно. — Я знал, что ты извращенец, но не думал, что настолько. Эрвин тихо рассмеялся. Под окном о чём-то своём ржали разведчики, кто-то нетрезво затянул шутливую песенку о Победителе Титанов, и её тут же подхватили десятки нестройных голосов. В новогоднюю ночь никто не спал; Леви с недовольством подумал, что завтра штаб будет абсолютным свинарником. — Я не о том, — произнёс Эрвин, прислушиваясь к пению. — Ребята празднуют так, будто у нас всех есть будущее. Как будто мы имеем право, как в детстве, загадывать глупые желания и искренне верить, что они сбудутся. — Я своё загадал, — заявил Леви, болезненно щипнув его за сосок. — И вовсе оно не глупое. Хорош грузиться, как будто у тебя казнь на рассвете. У нас ещё всё впереди, Эрвин. Так что давай, загадывай желание. Оно сбудется. Я гарантирую. Эрвин улыбнулся, притягивая его ближе; тёплая ладонь скользнула по спине, ласково оглаживая расслабленные мышцы. — Я уже загадал, — признался он, как будто немного виновато. — Готов поспорить, — с притворным ворчанием сказал Леви, — ты пожелал узнать что-то новенькое про титанов и внешний мир. Эрвин рассмеялся, сгрёб его левую ягодицу и слегка стиснул упругую плоть в шершавых пальцах. — А ты — сказал он, подтрунивая, — наверняка загадал новую метёлку и коробку чая. Которые уже получил. — Я всегда получаю, что хочу, — самодовольно откликнулся Леви, потягиваясь по-кошачьи. — Это ты каждый раз загадываешь какую-то недостижимую чушь. — Достижимую. С трудом, но достижимую, — поправил Эрвин. Ладонь его, широкая и тёплая, снова перетекла на спину Леви. — Хо, — сказал Леви. — «С трудом»! В твоём словаре это означает «невозможно». Ты вечно загадываешь неосуществимое. Я иду за тобой, и всегда буду идти, но я не верю, что титанов можно перебить до последнего. Нам столько лезвий не выплавить. Признайся, Эрвин — твоё новогоднее желание хоть раз сбылось? Рука Эрвина плавно поднялась по позвоночнику, мозолистый палец щекотно обвёл контур лопатки, невольно вызывая приятные мурашки. Леви задрал голову, откидываясь на плечо Эрвина и с любопытством заглядывая ему в глаза в ожидании ответа. Эрвин думал лишь мгновение — потом потянулся и мягко прикоснулся губами к его лбу. — Сбылось, — ответил он. — Одно точно сбылось, Леви.