Покажи им это

Курта Канкла раздражали все эти стереотипы о недолюбленных мальчиках. Раздражали передачи по психологии, — ничего общего с реальной наукой, — идущие по телевизору в субботу утром. Заставка из двух простых аккордов, наложенные поверх тишины аплодисменты, и приглашённый эксперт, выглядящая как карикатура на саму себя. Её очаровательная винирная улыбка и безмолвное «Я сейчас буду препарировать все ваши травмы». Но больше всего его раздражали кивки его мамаши, будто не понимающей, что все проникновенные речи дамочки в очках по ту сторону экрана — про неё. Про её проёбы, про её сына, про их «домик-вечно-на-продажу», пропахший её табаком и его фруктовыми жидкостями для вейпа. И, конечно же, про надоедливого отца. Одним словом — про них. Там говорят, что мальчики вскипают по любому поводу. Это в них просыпается время от времени, как Везувий, обида на мамочку — вскипает, извергается лавой на всё подряд, и в особенности на женщин. Он даже не спорил с этим заявлением, — его взбесила даже эта заумная тётка с белым пучком, косившимся на голове, будто пизанская башня. И кто же ей поверит, этому доморощенному психологу, который даже причесать себя не может? Там говорят, что у мальчиков никак не складывается с отношениями. Вежливо опускают, как те чуть заискивающе просят секс, — отношения кажутся чем-то липким и ненадёжным, как смола, в которой навечно замирают мошки, — как идут работать в такси, продолжая надеяться на удачу. Как им иногда везёт, но после оргазма всё становится только хуже, потому что одиночество набухает грозовой тучей прямо над головой. Недолюбленных мальчиков девочки видят сразу. И никто не хочет им проводить бесплатную гештальт-терапию с минетом в качестве бонуса. Курта злило, что он сам-то и верил. Блондиночка по ту сторону экрана хоть и выглядела как нанятая актриса, читающая теорию с бумажки за камерой, но говорила так, будто комментирует жизнь Канклов в прямом эфире. Верила и мать, полная, вездесущая, то слишком заботливая и шумная, то почти невидимая. Непредсказуемая, но по большей части холодная и высокомерная, наблюдающая за сыном как за собачонкой — вот он возится в своей клеточке, ведёт какие-то трансляции, и хочется уже отвести взгляд, да смех не позволяет. Но по субботам она смирно сидела в кресле, продавленным почти до пружин, ела макароны с вязким сыром, и кивала. Агрессия у недолюбленных мальчиков. Агрессия к женщинам вкупе с обожанием, и эти ебучие американские горки, которые никогда не закончатся. Никогда, пока не проработаешь травму, — именно так говорит эта тётка в очках и с пучком на голове. Но знает ли эта псевдоинтеллектуалка, сколько стоит час у психотерапевта в Калифорнии? Или, может, осведомлена о зарплатах таксистов, особенно здесь — в мировой столице понтующихся пустышек, которые придумывают поводы на ходу, лишь бы не оставлять чаевые? Этим придуркам даже лишнего доллара жалко, хотя при этом они тратят деньги на такую хрень, как безглютеновые батончики, кофе из «Старбакса» с дополнительным карамельным сиропом, и подписки на подкаст-сервисы. Всё это — хрень, существующая только потому, что Богу в какой-то момент захотелось жёстко приколоться, и сделать людей ещё тупее. Ещё жаднее. А Курту теперь отдуваться. Недолюбленные мальчики не взлетают по жизни после школы. Не становятся знаменитыми, не одеваются в брендовые шмотки, не пьют кофе с безлактозным молоком, за который надо заплатить два дополнительных доллара. И, что самое обидное, они никогда не высказываются. Точнее, могут говорить громко и даже уверенно, — нарочито громко, чтобы услышали все, ведь родители никогда не слышали, — но о своих переживаниях не заикнутся. Так и ездят, подвозят ненавистных снобов и бессмысленных блоггерш, — ну и почему же у них миллионы подписчиков, если даже косметика и фильтры не скрывают их уродство! — но молчат. Молчат, улыбаются, шутят так, что самому тошно, но показывать презрение от своих же шуток — значит, падать ещё ниже. Это бесконечный цикл, а вишенка на торте — фраза «Подпишитесь на меня! МирКурта96!» И все смотрят на него то ли с презрением, то ли с жалостью, но никто не улыбается в ответ на его улыбку. Его вежливость людей так выбешивает, что они ещё и хамят вдобавок. А внутри нарастает липкий, тяжёлый ком ненависти. Кто-то его запивает, кто-то изнурительно тренируется, лишь бы ничего не чувствовать. Парни в принципе мало знают о том, как бороться со своей болью, а такие, как Курт, — и подавно. Впрочем, так было до недавнего времени. На самом деле, если задуматься, у каждой травмы есть обратная сторона — что-то такое, чем обычные люди не владеют. Курт вот, например, ничего не чувствует. Он даже гордится тем, что в обмен на отсутствие всех этих драматичных чувств, — ну, как у идиотов-миллионников, которые даже коробку с наушниками открывают так, будто собственного ребёнка из пелёнок в первый раз достают, — у него было нечто… Нечто большее. Способность видеть. Способность думать. Способность замечать, что свитшоты Бобби на Курте выглядят лучше, чем его собственные застиранные толстовки. На некоторых даже следов крови нет, да и вообще нет признаков жизни — даже ярлычки не срезаны. Чёртов мажор. Хорошо, что он сдох, и особое удовольствие приносила мысль, что Курт убил его сам. Как врач, проведший эвтаназию безнадёжно больному. Как бог в каком-нибудь древнем мифе, перевёзший душу в то место, где той будет лучше. Курту взамен чувствительности досталась возможность подмечать, а ещё — относиться легко к тому, что других вводило в состояние первобытного ужаса. Кровь, боль, цианид в бутылках воды… Всё проходило мимо, как шум калифорнийских улиц. Навык безразличия полезен, особенно если хочешь прославиться. Как и ум. Как и сила духа. Как и способность признать свои комплексы, все свои проблемы, но пойти дальше. Он понимал, что с убранной чёлкой ему лучше. Что толстовки ему идут больше футболок. Что его тело хочется трогать, особенно после душа. На интуитивном уровне, свойственному каждому недолюбленному мальчику, — ведь если мама не называет красивым, не улыбается при одном его виде, остаётся только самому выцепить свои сильные стороны. А Курт знал, их немало. Он талантлив. Он умён, он умеет быстро водить, умеет рисковать так, что у всех дух захватывает, но при этом не попадаться копам и не разбиваться о ближайшие столбы. Он почти что бог в каком-то смысле, особенно на фоне сраных пустышек из «Инстаграма». И он красив. Да, он точно знал, что красив. Наркотической, завораживающей красотой наделённый. Он точно знал, что за всей шелухой неуверенности, мешковато-комичных шмоток, напускной вежливости, был тот, в кого влюблялись девушки, — будто ненароком оставляя свой номер на заднем сиденье и давая чуть больше чаевых, чем требуется, — чьи волосы небрежно падали на лицо, отблёскивали на свету медным цветом, чьи глаза могли смотреть проникновенно и так, будто видят оторочку белья под одеждой. Что он может улыбнуться так, что никто не заметит яда в воде, никто не заметит незнакомых маршрутов и пальцев, зазывающе постукивающих по переднему сиденью. И почему-то ему казалось, что это появилось недавно. Неделю назад, сразу после смерти Бобби, одна из пассажирок предложила расплатиться минетом. Точнее, согласилась. Курт удивился, но не подал виду — видимо, одежда и впрямь влияет на самоощущение. Она даже не стала долго ждать — легко, как акробат, перепрыгнула на переднее сиденье и наклонилась так неожиданно, что Курту показалось, будто он даже через джинсы почувствовал её разгорячённое дыхание. За секунду расстегнулась ширинка, и он отчётливее, чем обычно ощутил язык на своём члене. Как мягко, почти благоговейно он поднимался от самого низа до головки, обводил её кончиком, и даже в неоновой подсветке Курт увидел глаза девушки. Она смотрела прямо на него. Возможно, обаяние крылось не только в шмотках. Психолог по телевизору такое не скажет, — уж слишком скандально это прозвучит, — но девушкам нравятся плохие парни. Такие, которые способны на всё, что угодно. Это при подружках они будут плакать, что хотят любящего и доброго, но сосать они в итоге будут тому, кто может ударить их кумира ножом, улыбаясь на камеру. И даже если они выглядят убого, даже если в их внешности нет ничего общего с известными актёрами или певцами, такие парни будут привлекать. Они будут смотреть даже через зеркало заднего вида так, что девушка сразу соберёт волосы, позволит взять её за шею и посмотрит так, что Курт подумает, может, его и недолюбили в детстве. Но какая разница, если все эти травмы привели его к тому, что у девушки перед ним капают слюни вперемешку с его спермой, а он их вытирает свитшотом того мудака, которого в итоге искромсал ножом? Какая разница, если он может засунуть ей ствол пистолета так глубоко, что на глазах выступят слёзы, но оближет она его так, что он кончит от одного этого вида? Отец никогда не упускал возможности посмеяться над зумерами. Вот, мол, идиотское поколение, не знавшее труда и книг, только и думает, как прославиться за краткий срок, не имея ни мозгов, ни усердия. Курт его терпеть не мог за это лицемерие. Этот неудачник, не потративший на сына и десятки долларов, в один миг мог смеяться над трансляциями в «Инстаграме», а в следующий уже судорожно фотографировать себя на фоне более известного диджея, как бы в шутку прося отметить аккаунт где-нибудь в историях. Это было отвратительно. Отец, к слову, был именно из тех людей, кто разум с лёгкостью променял на эмоции. Тривиальные эмоции от своих битов, простых и надоедающих, от своей музыки, у которых перспектив было даже меньше, чем у банановой кожуры в мусорке. И ему ли предъявлять Курту, что тот ничего не знает о трудолюбии? Да Канкл постоянно искал новые форматы! Он снимал всё, что можно представить — вплоть до летсплеев по «Майнкрафту». Но, что забавно, — нет, реально смешно! — так это тот факт, что люди стали обращать на него внимание только после Бобби. Ублюдок Бобби поделился не только своими вещами и чувством собственной важности, но и осколками былой славы. Хоть что-то передарил человеку, который его, можно сказать, вырастил! Однако зрители у Бобби были ему под стать — избалованные, нетерпеливые, даже не понимающие, что стоит их внимания, а что нет. Несколько дней Курту казалось, что он пришёл к тому, что хотел. Люди даже подписывались и лайкали его посты — будто подтверждали, что он не звезда-однодневка, а действительно чего-то стоит. Чувство, похожее на погружение в тёплую пену — обволакивающее спокойствие, а вместе с ним и восторг. Наверное, так себя и чувствуют себя те, кто любовью не обделён. Это похоже на объятия от самой Вселенной, на оргазм, растянутый на несколько часов. Когда он садился в такси, ему было очевидно, что вот-вот к нему сядет кто-то, кто его узнает. И больше всего ему хотелось дождаться этой минуты — минуты, когда виртуальное обожание наконец станет осязаемым. Но потом что-то пошло не так. В Интернете так много всего, что внимание не удержать. И даже убийства в какой-то момент надоедают. Будто голодные псы, выжидающие жертву всей стаей, зрители затаились за своими никнеймами и аватарками, и ждали, что же ещё им покажет Курт. Что же он выкинет такого, что они снова смогут его отблагодарить лайком, донатом, из-за чего подпишутся новые люди, и будут так же жадно следить за каждым его шагом и словом. Проблема была только в том, что Курт не знал. Он ездил по Лос-Анджелесу, наматывал круги по знакомым маршрутам, весело отшучивался, стараясь смахивать волосы со лба так, чтобы они не складывались в прежнюю уродливую чёлку, — с ней он вспоминал, каким неудачником был ещё какую-то неделю назад, — а сам в панике озирался по сторонам. Ему хотелось представить, что идеи прыгали по улице солнечными зайчиками, только возьми да заметь. Но суть заключалась в том, что он был не так уж далёк от истины. Иногда Келли казалось, что на свете нет человека, более одинокого, чем она. Это были такие короткие, ясные моменты, будто моменты просветление у мужчин после секса, только ещё более глубокие — когда она убирала камеру со штатива и надевала шорты на вспотевшее тело. Будто актёр, снявший маску за кулисами, наконец-то увидел, как измученно выглядел всё это время. Это одиночество было таким всепоглощающим, что занимало всё пространство. Пару раз Келли удавалось пообщаться с коллегами, близко, как с давними подружками, и уже тогда она поняла — чувство собственной ничтожности и одинокой тоски посещало каждую. Ни за одной улыбкой на камеру не стояло ничего, кроме слёз по вечерам, пустой кровати и сомнений. Конечно, редкий пользователь OnlyFans мог таким похвастаться, но с донатов она могла себе оплачивать квартиру прямо в Лос-Анджелесе, однако всё это великолепие с высокими потолками и огромными окнами, — если постараться, то с определённого ракурса можно было даже увидеть океан, — будто оттеняло её. Её — молодую девушку, которую знали парни чуть ли не из каждой страны мира, чью работу признали даже родственники. Но почему-то с каждым днём ей становилось всё хуже, будто делая шаг вперёд, навстречу изнуряющему труду, замаскированному под удовольствие, она стирала возможности отступить назад. В её доме никогда не пахло выпечкой, как в их доме в Техасе. Да что уж — даже простым обедом не пахло. Не было слышно речи, помимо вечно играющих подкастов и лаундж-музыки, не было вообще ничего живого. Келли иногда казалось, что она сама не вполне жива, только приходило это осознание всегда не вовремя — приходилось переснимать видео, где посреди тихих, натужно-высоких стонов и облизывания пальцев, на её лице застывало такое выражение, будто она только что увидела труп. Единственное, что не давало раствориться в этом душном одиночестве, — распорядок дня. По жизни отца-наркомана Келли знала, что распорядок может неплохо так поднять дух. Подъём-душ-съёмки, — минимум три видео в день, да желательно ещё снятых так, будто это всё не происходило подряд, — а потом фитнес. Келли боялась потерять грань, когда тело из подтянутого превращалось в излишне-рельефное, но если и замечала, что идёт к этому, то быстро заедала поход в зал тако или чизбургером. Почему-то в такие моменты хотелось плакать, настолько ясно ощущалась бессмысленность её вакуумного существования. И ещё одна негласная часть дня, которую она боялась озвучить даже для себя, были поездки на такси. А боялась потому, что втайне каждый раз садилась, ожидая какой-нибудь разговор. Неловкий, опасный, забавный, — неважно. Ей просто хотелось поговорить. Приватные сообщения с голыми фотографиями и секс-видео не считались за общение. Это скорее была игра, будто дразнишь хищника через клетку, а хищник ещё и восторгается. Вообще, её зрители не ощущались реальными — они говорили одними и теми же льстивыми фразами. Они писали, как под копирку. Требовали одни и те же фантазии, одни и те же позы, одни и те же игрушки. И вряд ли могли сказать что-то такое, что её бы удивило или расстроило — а значит, они точно не были настоящими. Калифорнийские таксисты же были интересными, как бестиарий — ни одного нормального. Иногда это пугало, — один как-то раз за рулём раскачивался, как шизофреник, — иногда забавляло. Можно было составлять бинго — скажет ли таксист о том, что мечтает стать актёром в Голливуде, пошутит ли на пошлую тему и предложит ли сходить ей куда-то ещё. Будто каждая девушка спит и видит, как мужичок-водитель с явным южным акцентом, притворяющийся местным, приглашает её в «Taco Bell» на её же чаевые. Но она уже даже не злилась на этот наглый идиотизм. Если честно, Келли уже ничего не злило в случайных собеседниках — в какой-то момент мужчины, даже самые красивые и интересные, стали вызывать только равнодушие. Будто за каждой очаровательной мордашкой, за каждой улыбкой и приятным голосом скрывалась та самая чертовщина, которая приводит их на вебкам-сайты, заставляет смотреть порно с изнасилованиями и школьницами, и всё прочее. OnlyFans вообще быстро прививает толерантность к любым извращениям, любому проявлению маскулинности. Однако равнодушие не мешалось с желанием общения, будто жидкости разной плотности — они сосуществовали вместе, напоминая нечестный фокус. Ради новых эмоций и общения Келли даже порой забывала правила приличия и садилась на переднее кресло — будто вторгаясь на территорию водителя, показывая всем своим видом, что готова ко всему. Лишь бы не тишина, сопровождаемая музыкой и новостями по радио. Лишь бы поговорить с кем-то вживую, хотя бы раз за день. Мама Келли была психологом. Одним из тех, кто, на самом деле, даже не принимает клиентов, а просто светит лицом в телевизоре. И один раз она заметила за семейным ужином, с таким видом, будто между делом комментирует погоду: «Знаешь, милая, почему-то все девушки в секс-индустрии в какой-то момент постоянно начинают вести себя так, будто сейчас начнут снимать одно из своих видео». Пришлось надолго попрощаться с этими ебучими посиделками на День Благодарения. Спасибо, мам, что разрушила ещё один день — видимо, тебе было мало всего того, что происходило в жизни до этого. Видимо, в голове не зажглась лампочка, не открылся этот твой гештальт или как ты там называешь эту хуету, которая заменила сейчас слова «совесть» и «раскаяние». Не сошлись кусочек воспитания и его последствий во всём этом пазле. Келли предпочитала не думать обо всех её словах. Принятие вперемешку с вежливым осуждением. Однако подобные мелочи словно подсвечиваются, когда на улице уже темнеет, и единственным способом добраться из бара становится такси. В такие моменты Лос-Анджелес не становился более безлюдным или тихим, нет, но вечная маска расслабленного дружелюбия куда-то пропадала. На самом деле, Келли не любила пить. По крайней мере, не в общественном месте. У каждой девушки есть такая история, после которой они не пьют в общественном месте. Так было и сегодня — Келли выпила пару безалкогольных мохито, послушала обрывки чужих разговоров, — пьяных, разгорячённых, забавных, — и решила уйти домой. Только выйдя на улицу и заказав такси, она почувствовала, как налилась тяжестью голова на свежем воздухе. В баре было душно, очень жарко и шумно. Когда ты постоянно сидишь дома, такие места вызывают только панику. На улице уже холодало, и даже нагретый за весь день асфальт будто успел полностью остыть за несколько вечерних часов. Келли прижалась лбом к столбу, закутавшись в короткую кожаную куртку, и уже прикрыла глаза, пытаясь прислушаться к своему сердцебиению, как прямо напротив затормозила машина. Стекло с тихим скрипом опустилось. Из салона, освещённого зелёным неоном, выглянул молодой парень. Келли на несколько секунд почему-то стало неловко за растёкшуюся тушь под глазами.  — Это Вы Келли, да? Добрый вечер, я Курт, ваш водитель такси «Отрыв», — и улыбка такая, что становилось спокойнее. Он вытянулся, чтобы открыть девушке дверь, — сразу переднюю, чего ни один уважающий себя таксист не делал, — и улыбнулся ещё раз, ещё теплее. «Боже, надеюсь он не подписан на меня», — только и подумала девушка. Мягкое сидение словно поглотило её, и только сейчас она поняла, как сильно устала.  — Наверное сильно устали, да? — Первым же делом спросил Курт. Прочитал мысли и посмотрел на девушку так, будто они знакомы уже с детства.  — Ну… Нет, только от толпы если, — Келли улыбнулась в ответ, надеясь, что это выглядит не слишком вымученно. В салоне пахло фруктами и едва уловимым табачным послевкусием. Этот запах ещё больше убаюкивал, — таким казался мягким и тягучим. У неё дома пахло почти так же. Как-то раз одна взрослая домина, живущая на донаты уже несколько лет, услышала вживую речь Келли и сказала, что вести себя в жизни так же, как и на своём аккаунте — дурной тон. Мол, это позорит их работу и даёт людям ощущение, что секс-работницы вот такие простые и легкомысленные шлюшки, готовые на секс с любым, кто на них посмотрит. Одним словом, отчитала так грубо и нравоучительно, будто сама из образа уже не может выйти, а девушка ей прилично заплатила за эти унижения. Этот диалог она сначала восприняла как шутку, но потом чувствовала, как он стал определять все её действия в жизни. Что она уже не могла заигрывать с парнями так, как делала всегда — ещё со школы. Что не могла влюбляться в первого встречного, чтобы сразу же прильнуть с поцелуем после недолгого разговора, а потом рассмеяться. И имя той заботливой женщины теперь переплеталось с именем матери, и этот узел затягивался вокруг шеи крепче и крепче. Даже сейчас, ловя на себе улыбки симпатичного водителя, она смущённо отводила глаза, будто из старшей школы и не уходила. Хотя, наверное, тогда она и то была свободнее. Однозначно свободнее.  — Оу, правда? Тогда я рад, что забрал Вас. Тут же Вам спокойнее, да? Курт поправил волосы лёгким движением и одной рукой вывернул руль. Во всех его жестах было столько воздушной, искренней уверенности, что девушка даже растерялась. Обычно таксисты при виде симпатичной девушки начинали вести себя как самовлюблённые клоуны, которые стараются выслужиться перед зрителем. Но за этим парнем хотелось наблюдать и дальше.  — Ну да, намного, — пытаясь подстроиться под эту лёгкость, девушка подвинулась левее, — а вы же тоже, наверняка, из тех таксистов, у которых это всё — временное хобби, да?  — О, вы очень проницательны! Вообще, я блогер. Забыл сказать — вы не против, что здесь камеры, да? Это для вашей же безопасности, — он сделал круг пальцем в воздухе, не отрывая взгляд от дороги. Девушка растерянно огляделась. На каждом окне было по камере, настолько неприметных в темноте, что если бы Курт не сказал, то она бы их и не увидела. Решила подыграть.  — На самом деле, мне не привыкать, — сердце глухо забилось где-то в горле, — я модель. На OnlyFans. Она знала, что в этой фразе нет ничего постыдного. Что говорить её нужно, потому что стесняться себя — лицемерно. Но сейчас ей казалось, что эта информация может изменить отношение парня. Не то чтобы она на что-то надеялась, — в любой момент разговор мог пойти по накатанной, и тогда не придётся долго ждать, чтобы разочароваться, — но иногда ей хотелось создавать другое впечатление. Не то, которое было у всех её знакомых и родственников. Необъяснимо-подозрительное, не несущее ничего страшного, но заставляющее смотреть на неё по-другому. В такой ситуации ничего не играло на руку, всё будто усугубляло ситуацию — и яркий макияж, и длинные волосы, и стереотипно-привлекательное лицо. Всё будто говорило — «О, ну что с неё взять, разве с такой внешностью надо париться над чем-то?». А ей хотелось создавать впечатление человека, у которого был выбор между чем-то традиционно-серьёзным и уважаемым, и тем, что якобы приносит быстрые деньги. И поэтому она сразу выпалила, будто терять уже нечего:  — Вы же нормально к этому относитесь? Ну типа… Никаких предубеждений, да? Курт вскинул брови и взглянул на неё так, будто ни за что бы до такого не додумался.  — О, нет! Это… Это интересно. Я думаю, Вы приносите для общества больше пользы, чем многие другие люди. Знаете, если бы моя девушка была моделью на OnlyFans, я бы её только поддерживал. Снимал бы сам, на одну из этих камер, — и таким же лёгким движением, которым ещё минуту назад поправлял волосы, он коснулся её плеча, — если честно, мне очень жаль, что Вас посещают такие мысли. Что же в этом постыдного? Келли почувствовала, как мороз сковал всё её тело — от шеи до низа живота. Этот жест одновременно был и очень интимным, будто они действительно давно знакомы, но при этом мимолётным. Теперь он смотрел на неё, ведя машину будто интуитивно.  — Думаю, ты просто не до конца понимаешь, что такое OnlyFans. Голос ненадолго стал слишком высоким, и пришлось закашляться, чтобы скрыть волнение.  — Можешь мне показать. И поездка за мой счёт! — Он чуть наклонил голову, следя за реакцией, с насмешливым огоньком в глазах. — Ну… Боже, это самый странный подкат в моей жизни! — Девушка не выдержала и наконец рассмеялась, — Нет, нет, думаю такое не стоит показывать случайным знакомым.  — Но ведь люди, которые тебя платят, тебя тоже не знают. Келли притихла. Не поспорить.  — Я выберу самое безобидное. Не хотелось признавать, но щёки пылали — в неоново-розовой подсветке, сменившей зелёную, это трудно было разглядеть, но она чувствовала. Наверное, это был плохой знак — засмущаться от флирта симпатичного таксиста. Неужели планка так низко упала с последних свиданий? Однако в Курте, в его речи и поведении было что-то такое, что помогало расслабиться. Конечно, он ведёт себя так с каждым, это очевидно. Но Келли хотелось, чтобы их общение продолжилось. И, открыв одно из последних фото, она мысленно послала ту домину, — а вдруг это шанс всё-таки завести здоровые отношения? — и шепнула:  — Только держи руль покрепче, — поставив телефон прямо перед водителем и, наклонившись ближе, начала медленно листать вниз.