C'est ça le secret

      Коттеджный поселок, где жила Третьякова был примерно в двух часах езды от Лукиной. У неё было достаточно времени, чтобы обдумать план действий; только вот думать ни о чем, кроме того, в каком состоянии она могла найти Машу, не получалось. Интуиция подсказывала ей, что вряд ли в хорошем, учитывая предполагаемые обстоятельства. Но сейчас у неё еще было время к этому подготовиться, и это немного утешало. От печальных мыслей её отвлек звонок телефона, и она облегченно выдохнула, увидев имя звонившего. «Машенька». — Маша, — прошептала она, отвечая на звонок. — Лар…       Женщина напряглась. Третьякова говорила так, будто она только что плакала. — Котеныш, ты…? — Я соскучилась, — прервала её Мария на полуслове. Это заставило сердце Лукиной забиться сильнее и разбиться одновременно. Моя девочка… — Ты мой самый близкий человек.       Брюнетка едва не зарыдала. — Котеныш, я еду к тебе.       Звенящая тишина. — Где ты? — с сомнением уточнила Третьякова. — На шоссе. До тебя примерно минут сорок езды. — Лаура, нет. Я прошу тебя. Не надо. Женя, он… — послышался шум на заднем фоне, а затем крик отчаяния. — Женя, нет! Пожалуйста! — Маша?!       Она успела услышать звон бьющегося стекла прежде, чем вызов прервался. Лаура яростно рыкнула, а затем утопила педаль газа в пол. *       Маша лежала на остатках их некогда журнального столика, боясь даже пошевелиться. Женя снова был пьян, и он слышал, как она сказала: «Лаура». Это был конец.       Его ненависть к Лукиной никогда не знала границ, а причины её оставались для Третьяковой загадкой и в лучшие времена. Они никогда не пересекались даже в бизнесе, и все же он презрительно называл брюнетку «Эта женщина», отказываясь признавать за ней даже имя.       Левая нога была сломана; Маша понимала это по знакомым ощущениям выжигающей боли, но адреналин в крови еще позволял ей оставаться в сознании. Женя говорил что-то о том, что ей никогда не выйти теперь за пределы этого дома, что она всегда принадлежала только ему. От него пахло коньяком и похотью. Ей хотелось кричать во все горло и сопротивляться. Но она была чудовищно вымотана, а кровь от рассеченной брови, медленно стекающая по виску, никак не помогала мыслить яснее.       Она должна плакать? Почему она не плачет? Почему её никто никогда не любил? Поч… — Чертов ублюдок!       Запах Баева сменился запахом Лукиной: вишни, гвоздики и безопасности. Едва сумев приподнять голову, Маша сквозь пелену тумана смогла рассмотреть силуэт Лауры, разъяренной, как тигр в клетке, сомкнувшей обе руки на шее Евгения. — Как ты посмел, сука? Как ты, блять, только посмел поднять на неё руку?! — Лар… — болезненно выдохнула Третьякова. Почему она не может пошевелиться? — Не нужно…       Брюнетка не слышала её. Она продолжала кричать и кричать, смешивая многоэтажный мат с ударами кулаков. И только когда она заметила, что костяшки пальцев саднят от полученных травм, а Баев лежит на полу едва дыша, к ней вернулось критическое мышление. Лукина обернулась, замечая Машу, лежащую в осколках. — Маша? — мягко позвала она, опускаясь на колени в этом беспорядке и приподнимая ту за плечи. Болезненный стон сорвался с губ блондинки. — Машенька, — Лаура осторожно убрала волосы от лица. — Котеныш, посмотри на меня.       Затуманенные каре-зеленые глаза чуть приоткрылись. — Господи, спасибо, — выдохнула Лукина, проводя тыльной стороной ладони по щеке Третьяковой. — Лара, больно.       Глаза брюнетки наполнились слезами. — Я знаю, Котеныш. Потерпи немного, хорошо? Оставайся в сознании ради меня, договорились? Нам нужно вытащить тебя отсюда. — Так хочется спать, — чуть слышно пробормотала блондинка. — Тебе нужно оставаться со мной, слышишь? — умоляющее шептала Лукина. — Я отвезу нас домой.       Домой. Обезумевший от боли разум Третьяковой вцепился в это слово из последних сил.       Лаура была без понятия, каким образом ей это удалось, но она поднялась на ноги и крепко прижала к себе Машу, неся её через весь дом к двери, не обращая никакого внимания на кровь, пачкающую её рубашку.