он пахнет мандаринами

Чонгук по натуре своей всегда был открыт для всего нового. Встретить две тысячи двадцать второй в незнакомой стране? Он только "за"! Познакомиться с компанией лучших друзей старшего брата? Да вообще не вопрос, Чон очень даже умеет расположить к себе. Утром первого января проснуться под наряженной елкой полностью голым и с чувством подозрительного дискомфорта в заднем проходе? О`ке... Так, стоп! Какого, простите… Чонгук дергается, как ужаленный, и тут же, впрочем, лицом утыкается обратно в мягкий ковер, на котором обнаруживает себя этим январским утром, потому что к боли в заднице прибавляется теперь уже и более знакомая и родная – головная, красноречиво намекая на то, что не стоило ему вчера так сильно нажираться. Но кто ж знал… Хочется захныкать и себя пожалеть, но он достаточно благоразумен, чтобы не издавать лишних звуков, тем самым не раздражая еще сильней свои нервные окончания, что собрались нести ему, бедному, но слабоумному, справедливую расплату. За зажмуренными все еще веками ему, в принципе, неплохо. Да и вокруг тепло: сверху Чон укрыт одеялом, а к левому боку прижимается что-то горячее… дышит ему размеренно прямо на шею, и теплый воздух у лица пахнет сладко очень – мандаринами. Чонгук непроизвольно лыбиться начинает, как последний придурок, и осторожно, чтоб не потревожить свою больную головушку, поворачивается лицом туда, откуда на него дуют, сам вдыхает поглубже и расслабляется, прежде чем попытаться медленно-медленно распахнуть глаза… Ему челка сначала закрывает обзор, и сквозь черные волны волос ничерта совершенно не видно. Удается только краем глаза заметить, как сменяют друг друга яркие огоньки в лампочках включенной елочной гирлянды, которая в ветках запуталась прямо над его головой. Чонгук помнит, что вчера перед праздником он проиграл в праве выбора комнат, и ему в качестве места ночлега досталась гостиная, так что с этим порядок – не мудрено, что в комнате елка. А вот почему он под ней, собственно, спит, игнорируя напрочь вполне себе удобный диван… Ладно, дальше поехали: в доме, который его старший брат снял ради празднования Нового года в компании своих лучших друзей, с которыми познакомился в колледже (он буквально полгода назад поступил в него и жил теперь отдельно от семьи за границей, Чонгук все это время, как и положено любящему младшему брату, ужасно скучал), помимо гостиной еще было шесть спален, доставшихся более удачливым хёнам. То бишь, самому Чимину, который его родной старший брат, и его корешам: Сокджину, Намджуну, Хосоку, Юнги и Тэхёну. Чонгук, познакомившись с ними вчера, еще пошутил, что хён в Европе сумел основать настоящий южнокорейский клан, за что справедливо получил по ушам, причем совершенно от каждого… кроме, если подумать, одного. Того, кто последний. Тэхён. Если вдаваться еще больше в подробности – Ким Тэхён, двадцать лет. Журналист по специальности, так что несет в основном всякую дикую дичь (которая на самом деле наполнена нехилой такой тонной смысла, которую просто не всем дано понять), по-серьезному относится к личной коллекции кружек (поэтому парни все поголовно и весьма самоотверженно дарят ему только их, чтобы вы понимали, целых пять штук разных кружек всевозможных размеров и форм, а Чонгук со своим милым пакетиком, в котором завернуты веселые носки с красными оленями, после этого чувствует себя весьма неуверенно, знаете ли). А еще у него родинка на самом кончике носа и совершенно разные веки – поэтому, наверное, Чонгук своим взглядом к его глазам просто примагничивается и потом, осознав, что ведет себя, как дебил, еще долго краснеет и специально не смотрит. (Зато Тэхён смотрит, еще как. Но лучше одному Чон Чонгуку для сохранности сердечка этого не знать.) Так о чем мы?.. ах да – Ким Тэхён: он для хёна типа самый-пресамый лучший из лучших друзей, брат-близнец, рожденный от других матери и отца, соулмейт, левая палочка Twix, Инь (или Ян, Чонгук в этом честно не очень силен), короче, тот самый тип корешей, с которым вместе через огонь, воду, всякие трубы и утреннее посленовогоднее похмелье. Когда Чонгук жмет протянутую Кимом для знакомства руку, то даже не удивляется, что именно он стал Чимину таким верным товарищем, потому что замечает в том эту самую ебанцу изюминку, что всегда видел в брате, которая и делает людей необычными, яркими, запоминающимися… не в обиду другим хёнам, те тоже отбитые наголову прикольные, но при взгляде на них внутри у Чонгука в сравнении с Ким Тэхёном двадцати лет отроду штиль и покой. Ладно, что-то задержался Чонгук на эпизоде знакомства… что там дальше? Ну, дальше, как и полагается, они нажрались все немыслимо, подошли к сея процессу ответственно, так сказать, с душой. Юнги-хён, помнится, учил его, уже в сопли пьяного, правильно пить виски… научил, кажется… но Чонгук не на все сто процентов в этом уверен – картинка в воспоминаниях идет волнами, и на этих же волнах качается Чонгуково тело, неуклюже танцуя под новогодние песенки в этой самой гостиной. Все подпевают Аббе, самозабвенно пытаясь тонко вытянуть своими мужскими голосами «Хэппи нью еа, Хэппи нью еа…», и этот эпизод Чонгук был бы счастлив, если честно, не помнить… Вокруг очень громко и весело, вокруг он видит улыбки хёнов, слышит их же смех, всюду на них натыкается – таких же, как и он, пьяных, танцующих, пьющих и радостных. Ну а что с ними сделаешь? Они все еще молодые и глупые, думают, что именно так людям и положено веселиться в их двадцать с небольшим и даже немножечко во всем этом правы, ведь говорят же: все в жизни нужно попробовать… Видимо, о последнем и думает один Чон Чонгук, когда музыка оказывается уже кем-то выключена. На часах где-то часов пять утра, бутылки по всему первому этажу совершенно пустые валяются, диван залит чем-то, подозрительно напоминающим по запаху виски, который Чонгука Юнги и учил распивать (вероятно, все-таки, с обучением вышла неудача). У Чонгука перед глазами мерцает так и оставленная включенной гирлянда на елке, но вдруг та скрывается за чем-то массивным, и приходится взгляд сфокусировать. Фокусируется взгляд на Тэхёне, стоящем и медленно очищающем мандаринку, что держит в руках. Глаза его с разными веками тоже мерцают, но не как яркие огоньки в разноцветных лампочках, а по-особенному… А остальные хёны куда подевались, спрашивается? Кинули одного Чон Чонгука тут с Тэхёном двадцати лет, журналистом, у которого в личной коллекции кружек уже насчитывается сто двадцать пять неповторимых керамических экспонатов… - Хочешь мандаринку, Чонгук-и? – Тэхён ему улыбается, растягивая губы в улыбке, а Чону в этот момент почему-то представляется тот самый эпизод из известнейшей книги в мире, знаете… да-да, тот что со Змеем-искусителем. И мандариновая долька, скользнувшая так аппетитно меж этих пухлых губ… Кажется, предлагая часть мандарина, Тэхён не совсем это имел в виду, но пьяный Чонгук, подаваясь вперед и чужие губы со сладостью меж них накрывая своими губами, об этом несильно тревожится. Кисло-сладкий вкус бьет по рецепторам на языке, и мандариновый запах забивается в ноздри, пока не покидает его на очередном шумном выдохе. А затем по-новой, уже с большим напором и уверенно, потому что Тэхён не теряется, прочь откидывает все, что осталось от цитруса, свои сильные руки умещает на тонкой чонгуковой талии и ими припечатывает парня к своей груди. Губы губами захватывает, двигает напористо и влажно, пуская сок той несчастной дольки по их подбородкам, а потом жадно тот слизывает с чонгуковой кожи и дальше ведет языком уже по шее с дрогнувшим адамовым яблоком (хах, вот это ирония!) к ключицам, и там кусает одну так неожиданно, что Чонгука заставляет простонать от восторга. Неожиданно, но ни капли не отрезвляюще, они пьяные оба, они опьяненные. Вы же помните, что Чонгук любит все новое? Ну так в этот раз установка тоже прекрасно работает. И нет, он давно уже не зеленый девственник, вы не подумайте… только вот с одной оговорочкой, натуральной такой… в общем, привык Чонгук за свои несколько лет активной половой жизни к представительницам женского пола с двумя X-хромосомами в генетическом коде, а тут без всякого предупреждения и объявления войны ему на голову, понимаете, свалился один Ким Тэхён, да-да, тот самый, который учится на журналиста и мандарины предлагает всяким маленьким мальчикам… а ведь говорила в детстве Чонгуку мама – не ведись, когда незнакомые дяди предлагают тебе всякие вкусняшки… Но маму Чонгук этим утром, когда на часах время близится к шести, не вспоминает совсем, и хорошо – это не то совершенно, о чем стоит думать, знаете ли, когда у тебя от возбуждения крышу рвет так же сильно, как член бедную ширинку на брюках. И вот в этот-то примерно момент Чонгук и оказывается аккурат под треклятой елкой! И вот они, огоньки, мерцают весело прямо над ним, откликаясь в его теле фейерверками, когда Тэхён сверху его ноги разводит, уже без штанов. Они оба восхитительно голые, в какой-то момент позволили себе упасть на пушистый ковер там, где свободно от бутылок и коробок из доставки. У Чонгука под пальцами сильные плечи, теплая кожа, в которую он позволяет себе вонзиться короткими ногтями, потому что, как и говорилось ранее, сзади он невинен, как младенец, и растяжка оказывается болезненной даже на пьяную голову, боль даже отрезвляет немного. Но зато удовольствие, что приходит чуть позже, пьянит его заново. И Чонгук уносится уже на совсем других волнах. Они не алкоголем пахнут, а мандаринами, и не смеяться его заставляют, а тихо и рвано стонать, держа ноги на чужих плечах, не смущаясь, широко раздвинутыми, и лаская собственный член аритмично влажной от предъэякулята ладонью. Он слышит сверху тяжелое низкое дыхание хёна, а на приподнятых над полом бедрах – крепко держащие их пальцы, и это кроет так, как ничто никогда. Да… Тэхён, предлагая с ним поделиться, явно не это имел в виду… ой, да и похуй! Им обоим ведь теперь так нереально, так хорошо! А потом на смену волнам удовольствия приходит оргазм, бахает тем самым салютом, который обычно в Новый год так любят устраивать всякие неприлично богатые чеболи, красочно пуская деньги буквально на ветер. К слову, такого ослепительного салюта Чонгук еще никогда в своей жизни не видел… и не ощущал. Искры его потом еще долго щекочут нервными импульсами и бедра, все еще сжимаемые чужими руками, заставляют неистово дрожать. Твою мать… Чонгук еще никогда в своих познаниях нового не был настолько чем-то обескуражен, честное слово… Ему даже сказать нечего, и потому он молчит, лежит себе после сумасшедшего оргазма выброшенной на берег рыбешкой, пьяной головой не особо успешно пытаясь переосмыслить реальность, пока его хён очень, к слову, заботливо устраняет оставленный ими двумя беспорядок – из ванной приносит влажное полотенце, вытирает с Чонгука все непотребства, а потом возвращается к нему с подушкой и одеялом, укрывая их обоих и уже полуспящего Чона обнимая крепко за талию. Так и оставляет их крепко друг к дружке прижатыми, голыми и, наверное, все же счастливыми… А потом Чонгук просыпается. Вот и замкнулась цепочка, и события минувшего праздника, пронесясь хороводом в сознании, напоследок дают Чонгуку такого отрезвляющего леща, что не поверить в них просто никак нельзя. Да и как тут подвергнуть случившееся сомнению, когда там все еще, черт, недвусмысленно тянет, а за убранной все же с глаз челкой оказывается лицо мирно спящего хёна… Да-да, того самого, о котором выше уже сто раз говорилось. Но Чонгуку плевать уже, кажется, на все предыдущие характеристики, потому что… дыхание, которое на его щеку теперь ложится, пахнет все еще мандаринами, и родинка на самом кончике носа так и просится оставить на ней поцелуй. Рука все так же, как и во сне, так по-правильному крепко держит за талию, а прижатое к его телу тело очень теплое… Чонгук улыбается, решая, что он не против и дальше познавать с этим хёном то самое новое, если тот снова предложит. А если не предложит – нестрашно, потому что Чон Чонгук и сам бывает очень даже настойчив. И знаете, как говорят: как Новый год встретишь, так его и проведешь, вообще-то, так что… Впрочем, красиво эту мысль в его голове Чонгуку не позволяет закончить внезапно скрипнувшая дверь, что как раз-таки в гостиную ведет, и раздавшийся с порога голос старшего брата, который как ни в чем не бывало заходит и… - Чонгук-а, вставай, я тебе мандарин почистил, будешь?.. - Я уже с ним поделился, Чимин-а, - раздается хриплое с пола, и хватка на чонгуковой талии тут же становится крепче, пока два брата замирают и смотрят друг на друга весьма растерянно. – Думаю, Чонгук-и на этот раз откажется. – И смеется, засранец, лбом утыкаясь в чужое плечо, но, впрочем, понадежней их двоих – голых – незаметно кутая в одеяло. Чимин отмирает, закатывает глаза к потолку и шипит, что у них ни стыда нет, ни совести, а потом удаляется. Чонгук пристыженно стонет, потом вспоминает, что от похмелья у него еще и голова раскалывается, и стонет еще раз. Но в волосах его путается вдруг легкий поцелуй, и боль забывается. Перед глазами оказывается снова чужое лицо, и глаза хёна мерцают красивыми огоньками близко-близко. - Чего же ты теперь хочешь, а, Чонгук-и? – спрашивает его Тэхён, очень тихо и вдруг по-серьезному. Но Чонгук, когда ему отвечает, расслаблен, потому что новое его, как мы уже знаем, не пугает от слова совсем. А в сочетании с этим хёном еще и очень притягивает, так что… - А ты останься со мной рядом, хён, - говорит, улыбаясь лукаво и подаваясь вперед, так, чтобы после того, как закончит с ответом, переключиться на кое-что более приятное: - и непременно еще узнаешь.