psycho

10 лет. Насколько это много? Оля не знает. Хлопая белыми ресницами, вглядывается в портрет брата, и думает, думает, думает… Много ли? Ему было бы уже двадцать два. Антон всегда относился к ней с особым трепетом. Несмотря на то, что Оля и для родителей была любимицей, брат всегда защищал её, находясь бок о бок в самые страшные ночи. Убеждал, что мама с папой вскоре помирятся. Держал крепко за руку под колючим одеялом, когда на подоконнике шуршала крепкими крыльями сова, и гладил её белёсые волосы второй рукой, успокаивая. Антон всегда говорил, что всё будет хорошо. Он рядом и обязательно защитит её. Но обещание своё не сдержал. Ему сейчас было бы двадцать два. Он, наверное, учился бы в художественном училище, или пошёл служить в армию. А, может, перенёс бы свою любовь к динозаврам и стал уважаемым палеонтологом! Кто знает. Оле нравится фантазировать о то, что могло бы быть, если бы её брат не пошёл в ту злополучную ночь в лес. Если бы ч т о - т о не утащило его. Ровно десять лет назад Антон в последний раз вышел из дома. Больше его никто не видел. Лишь иногда Оля замечает за окном прыгающие тени, которые могли бы принадлежать Антону, но быстро зашторивает створки поплотнее. Не разрешает себе надеяться зря. Да и заглядывать на улицу после наступления сумерек - не лучшая идея. — ТОША!!!! - истошный вопль раздается с первого этажа. Липкий страх обволакивает внутренности, заставляет сердце заколотиться загнанным зайчиком. Только не снова. Но она хорошая дочь и обязана послушаться. Именно поэтому девушка откладывает рамку с фотографией брата обратно на полочку и встаёт с кровати. Пламя свечи дёргается от дуновения ветра, рискуя погаснуть, но выживает. Наощупь в полумраке Оля передвигается к выходу. — АААААААААААА! Вопль матери леденит кровь. Девушка тяжело сглатывает и спешит на первый этаж дома, дрожа от страха. Ей даже бежать некуда, если что: на улице ночь, сугробы по колено, а таёжный лес недружелюбно гудит верхушками сосен и воем бродячих собак. У матери снова приступ. Разве она не пила таблетки сегодня? Оля ведь следила… Утром точно пила. Глотнула пилюлю, запив малиновым компотом и утёрла розовые подтёки из уголков рта, будто хищник, только что загрызший свою жертву. В обед выпила тоже, попререкавшись, и выхлебала целый стакан воды, прихлебывая громко и мерзко. Вечером… Они ещё не ужинали. Оля увлеклась чтением книги и пропустила его. Мать металась из угла в угол. Её пальцы зарывались в короткие волосы, кое-где уже засеребрившиеся сединой. На секунду Оле показалось, что мать пытается вырвать себе клок волос. — Антошка пришёл!!!!! - Карина бросилась к дочери, услышав, как под ножкой девушки скрипнула половица. — Антошка!! Антошка, мой мальчик!!!! У Оли внутри всё похолодело. Диагноз "шизофрения" был поставлен Карине несколько лет назад. Пока она принимала таблетки, приступы не посещали её, стабилизируя состояние. И несмотря на то, что Олю в школе дразнили из-за матери, она никогда, ни на секунду не переставала любить её. Это же родная мать. И она в своей болезни не виновата. Семья должна помогать друг другу справляться с трудностями. Хотя Оля считала, что её собственных сил слишком мало, чтобы вывезти всё это. — Ма, ну, что такое? - с волнением прошептала девушка, обнимая трясущуюся в приступе мать. Имя Антона Карина не произносила с того самого дня, десять лет назад. Её болезнь дебютировала как раз тогда, и всё, что она говорила при упоминании Антона - это: " У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО СЫНА ". И Олю это до жути пугало. Что же изменилось в её воспалённом болезнью сознании? И почему именно сегодня, спустя десять лет? Может, это всего лишь дурацкое совпадение? — Да. Да. ДА!!!! - Карина вскрикнула, голос её сломался на последнем слоге. - Он там. Там. Там. Её дрожащий сухой палец указывал на ставни. Окна родительской спальни выходили на проселочную дорогу, виднеющуюся примерно в километре оттуда. Несколько лет назад Карина заклеила ставни старыми газетами, обосновав это тем, что люди, которые ходят по той самой дороге, видят её голой, а потом обсуждают. Следовательно, никакого Антона она не могла увидеть, даже если бы он действительно вернулся. — Да, мам, - Оля тихо вздохнула, конечно же, не поверив ни единому слову. Разочарование, боль от вида матери, тревога смешались в убийственном коктейле, отравляя молодую кровь. — Я его приведу. Ты пока выпьешь витаминку? Оля взяла с тумбочки блистер и протянула матери, но та выбила таблетки из руки девушки и рявкнула: — НЕТ!!! ТЫ ТРАВИШЬ МЕНЯ!!!! Оле показалось, что от этого крика в радиусе десятков метров вне дома птицы испуганно вспорхнули с веток. Глаза Карины, казалось, налились кровью и бешенно вращались в глазницах, норовя выскочить. Сухие губы побелели и тряслись. Вдруг её голос стал совсем тихим, вкрадчивым, но твёрдым. — Ты и его отравила. Он мне сказал. Тошенька. Оля сделала шаг назад. Стало по-настоящему жутко. Конечно, в таком состоянии ей что-либо доказывать нет смысла, но и как правильно действовать, было непонятно. Бросить мать в обостренном состоянии - всё равно что дать ей негласное разрешение на покалечение. Но не было никаких гарантий, что женщина не попытается убить дочь. — Сучка мелкая, - тем временем прошипела Карина и схватила Олю за руку. Потянула дочь на себя, рыча, как дикий зверь, притянула ко рту тонкую девичью кисть и укусила там, где вены сквозь молочную кожу видны, укусила так, что кровавые следы зубов остались. Оля вскрикнула от боли, слёзы прыснули из глаз, заструились по нежным щекам. — Папа!!! - прокричала девочка, прижав руку к своей груди, и попятилась назад. Ей вдруг показалось хорошей идеей выбежать из спальни и захлопнуть дверь прежде, чем мать выбежит следом. Кровь одиноким ручейком побежала по руке до сгиба локтя. Происходящее было хуже, чем все вместе взятые кошмары из детства. — Олечка, что там? Я дома! - голос отца из прихожей прозвучал как гром среди ясного неба. — Пап!!!! - девушка тут же рванула в прихожую, плача, и спряталась за него, дрожа. - Маме плохо… Маме очень плохо… Секундная тишина оборвалась быстрыми шагами отца. Он заспешил в спальню, к жене, чтобы помочь ей справиться с приступом. Оля осталась одна в прихожей, тишина с улицы вместе с холодным ветром проникала в дом сквозь приоткрытую входную дверь. Девушка поспешила её захлопнуть. Из родительской спальни доносились приглушенные всхлипы матери и низкий голос отца. Оля отсюда не различала слов, в ушах к тому же звенело, а сердце всё ещё колотилось гулкими барабанами в висках. Она совсем забыла об укусе, опомнившись только тогда, когда пара капель крови с тяжелым "кап" оросила пол. "Нужно перевязать", сказала себе девушка и сделала шаг по направлению к кухне. Там, в одной из шухляд, и хранилась аптечка. Перекись обожгла рану. Оля аккуратно обработала укус и перебинтовала запястье, слушая тишину. С улицы ветки цокали по стенам, стучали в ставни, украшенные изморозью. В детстве Оля часто видела в узорах лесных животных. Сову, лису… Зайчика. Мать всегда ругалась на рассказы дочери тогда, называя это глупыми фантазиями. Лучше бы уж она и сейчас ругалась на них с братом за самые обычные детские шалости - лишь бы была здорова. Оле очень хотелось этого. Но желаниям, кажется, уже не сбыться. Девочка бросила усталый взгляд на окно, закрывая шухляду с таблетками. Бросила - и обомлела. В морозных узорах чётко проглядывалось Тошкино лицо.