Ошибка за ошибкой

      Аластор умел держаться достойно: одна его улыбка, никогда не сползающая с бледноватого лица, вселяла тихий ужас, заставляла слабаков дрожать от страха, а сильных − кусать локти, потому что Аластора, безупречного, вечно ухмыляющегося Аластора не сломит ничто. Но совершенно случайно Воксу удается заглянуть глубже, затронуть что-то достаточно личное, чтобы маска с омерзительным звоном треснула на идеальном кукольном лице.       Аластор умел держаться достойно, но он, вообще-то, человек, люди − существа крайне противоречивые, а противоречия приводят к ошибкам, от которых даже он не застрахован просто потому что. Потому что даже на его идеальном кукольном лице есть один изъян − улыбка настолько безжизненная, настолько ненастоящая, что Вокса от нее воротит. Он выдрал с руками и ногами девушку из-под личины Аластора, девушку, которая смотрит на него с такой злобой в глазах, с такой чистой яростью, что температура воздуха в холодном помещении поднимается на несколько градусов.       На милом кукольном личике нет спасительной улыбки, ей больше нечем отбиваться, а пальцы Вокса, крепко перехватившие тонкую, хрупкую шею, подрагивают в диком нетерпении. Аластор не умрет, даже если очень захочет, его очко могут натянуть на кувалду, голову − снести нахрен с подрагивающих от напряжения плеч, а его душа, навеки привязанная к этому месту, снова возродится из пепла. Вокс до трясучки хочет наблюдать за тем, как Аластор будет трепыхаться, слабеть, сгребать в кулак остатки своего рассудка, но реальность оказалось слишком холодной и отрезвляющей.       Нет в Аласторе ни смелости, ни страха − Вокс вообще не понимает, кто он такой. Это даже не он − это она, Вокс видел ее всю и целиком, так почему, черт бы ее побрал, она дрожит? Боится? Злится? Что?       Ее учащенное дыхание резонирует под ненастоящей, искусственной кожей − в Воксе от человека есть всего-ничего, только душа, голодная до одури, потому что такой обычно неуязвимый Аластор оказался в очень уязвимом положении.       − Где теперь твоя решимость, Аластор? − низко, утробно рычит Вокс, и она, цепляясь тоненькими, слабыми пальчиками за его ладонь, обнажает ряд сабельно острых клыков − рычит в ответ, проводит кончиком языка по небу и, Вокс уверен, уже метит в его шею − по-другому решать проблемы она не умеет.       Горло под пальцами Вокса вибрирует, пока она рычит и скалится, пока пытается внушить самой себе, что все еще может сражаться с тем, кто способен переломить ее хребет пополам шевелением мизинца, и это уже ни разу не смешно. Когда дело доходило до Вокса, она всегда становилась невменяемой, но теперь он знает самый главный ее секрет − тайну, которую она берегла восемьдесят шесть с половиной лет, которую по идиотской неосторожности раскрыла тому, кого ненавидела всем сердцем. Ее ненависть была чистым, искренним чувством, единственным, о чем она не может лукавить. Да Вокс ее как облупленную знает − она костьми ляжет, но не скажет вслух, что искала с ним встречи.       И поэтому Вокс ничуть не удивляется, когда ее дрожащая, слабенькая рука тянется к его незащищенной шее.       В воздухе лопаются крошечные искорки статического электричества — углы прямоугольного экрана, который Вокс носит вместо головы, сглаживаются. Он проводит языком по настоящим, не оцифрованным губам, и улыбается, не скрывая наслаждения.       Иногда Вокс забывает, как работают мимика и мышцы на его почти человеческом, настоящем, бледно-сиреневом лице, перечëркнутом некрасивым шрамом-молнией справа, и его подобие улыбки больше напоминает животный оскал, нежели попытку выразить тщательно подавляемые чувства.       Ал осторожно проводит подушечками пальцев по выпирающим позвонкам, скользит выше и зарывается рукой в коротко стриженные волосы.       Хватка Вокса слабнет, и она поддается вперед − очередная ошибка.       − Передавай привет граблям, − хрипит Вокс, шумно выдыхая в приоткрытые губы, которые трогает короткая усмешка. Да, охуительно смешно теряться в собственных ошибках и не учиться ни-че-му.       Она лишь единожды нарушает тишину звучанием своего настоящего голоса − здесь и сейчас, замаскировав под злость животный страх:       − Если бы ты знал, насколько сильно я скучала по ним, ты бы заплакал.