Если я умру

      Любо было Финисту по матери-земле ходить да на чудеса её глядеть, чтобы песни о них потом складывать. Пела душа его, свободная, соколиная, когда глядел он на братьев своих, соколов же, в небе гордо парящих, на леса дремучие, цветами-самоцветами украшенными, на реки, атласными лентами тянущиеся за горизонт. Пела душа Финистова, и когда он на Ванюшу Муромца глядел, на улыбку его, по-девичьи смущённую да на ресницы пушистые, чуть рыжиной тронутые, и сердце в груди его билось бешено, в песнь тихую, да полынной горечью да соколиным плачем почему-то тронутую.       Любил Ванюша Финистово пение, да только смеялся каждый раз немного взволнованно.       — У тебя что не песня, так чьи-то слёзы или похороны, — усмехался он, а только шею тёр — знал Финист, что делал так Иван, когда волнение его снедало.       — Выходит так, Ванюша, — улыбался коротко Финист. — Но ежели ты желаешь, так сочиню я тебе и весёлую.       — А вот желаю.       А потом не стало Ивана. И сердца у Финиста тоже не стало.       Посерело небо, платок свой траурный надев, и спрятались братья-соколы в облаках, свинцом напоённых, да и весь мир теперь уныло-серой краской расписан был, весь в грязи да промозглом холоде. И бродил Финист по дорогам пустынным, сидел подолгу на бревнах трухлявых, камнях одиноких да играл на гуслях колыбельные.       Верил Финист — слышит их Ванюша, в царстве мёртвых запертый, и отступают от него страх да одиночество. Зато Финиста каждую ночь слёзы душили, и обнимал он подушку, как будто его Ванюшей ещё пахнущую. Да только сам понимал, что не боле это, чем выдумка глупая. А всё-таки всё ему о Ванюше вокруг напоминало, и сам Ванюша то и дело мерещился ему то за окном, то за столом, то на диване этом его странном — не поднялась рука у Финиста убрать хоть что-то, Иваном притащенное. Верил всё ещё, что вновь проснётся однажды от поцелуев несдержанных да рук не по-богатырски мягких, за плечи обнимающих. И казалось Финисту, что чувствует он на губах своих горячее дыхание Ванюши, и тянулся он, как тянулся раньше за поцелуями… Да находил пустоту и холод нетопленой избы.       И вырвать бы эту боль, да нельзя: тогда бы пришлось Финисту вырвать себе сердце, потому как накрепко там его горе сплелось с любовью да тоской звериной. Поэтому сидел он подолгу в углу избы, вжав голову в плечи да раскачиваясь из стороны в сторону, как юродивый. Да вместо прорицаний виделся ему везде и всюду Ванюша его, образ которого изгнать не могли ни Яга, ни травы её целебные.       — Сгинешь ведь, птенчик, — вздыхала она жалостливо, когда плакал ребёнком маленьким у неё на коленях Финист.       — А ведь правду говоришь, бабуся, — как в лихорадке зашептал Финист. — Сгинуть надо, чтоб в царство мёртвых попасть.       — Да ты что, белены какой объелся?! — вскричала Яга, да поздно было: решился уж Финист на дело страшное.       И рассказала ему Яга, как спуститься в край мрачный, себя не убивая, научила, как отвечать голове каменной, что врата стережёт, напоила да накормила теми пищей и питьём, что дают в царство подземное как своему пройти.       Побрёл тогда Финист туда — не знаю куда, сапогами железными стуча да посохом себе железным помогая перейти ручьи буйные да горы крутые. Тяжело ему было, а шёл вперёд Финист Ясный сокол, ярче всех звёзд в небе светя: увидит Ванюша блеск его души соколиной, почует тепло да сам пойдёт навстречу — сердце позовёт. А всё же боязно было Финисту: слыхал он, что в царстве мёртвых видится да слышится всё не то, тьмою развращённое. Боязно Финисту: а ну как не узнает его Ванюша, а ну как обманут да запутают его, Финиста, тени да чудища, вместо любимого с ним пойдут обратно, а то и вовсе — на веки вечные у себя оставят, под землёй в черноте беспроглядной.       Долго ли, коротко ли, а истоптал Финист три пары сапог железных, изломал три посоха железных. И проник тогда он в царство тёмное, страшное, ходил по копям его тёмным и всё оборачивался, каждой тени в лицо заглядывает — не его ли это Ванюша, любимый да ласковый?       И смеётся сила нечистая над ним, в прятки играет да погубить обманом пытается: Ванюшей притворившись, то в омут бросится, то туман растает в руках Финистовых.       И казалось Финисту, будто бы он всё здесь исходил, каждую пещеру каменную, где самоцветов, где серебра да злата полную обошёл, но не видать ему было Ванюши нигде: только тени пляшут по стенам да в углах перемигиваются-перерыкиваются звери невиданные да злые, скалятся на него: чуют живую кровь.       Понял Финист, что обрёк он себя на гибель страшную: бродить ему живым средь мёртвых, не зная покоя, испить ему до дна чарку с горем его. Опустился он тяжело на валун у озера да запел от тоски. Обещал он Ванюшке песнь весёлую, о богатыре находчивом и хитром, о сыне Ильи Муромца, из далёких земель пришедшем. Пел он, а слёз спрятать не мог.       — У тебя что не песня, так чьи-то слёзы или похороны. Даже о таком герое Белогорья без рыданий не обошлось, хотя если подумать… — раздался за спиною смешок тихий.       — Ванюша!       — А кто же ещё? — улыбнулся тот лучисто, да заметил Финист взгляд печальный.       Бросился он к Ванюше, сжал в объятиях крепких да принялся целовать лицо, что смерти бледнее.       — Я рад тебе. Правда рад… — зашептал Иван часто, и голос его эхом пещере разнёсся, тени уродливые всколыхнув.       — И я тебе… — бормотал в ответ Финист. Не знал, что сказать ещё — на душе столько всего было, а слов подобрать не мог. Да и не успел: прижался Ванюша губами к его губам, вцепился пальцами тонкими в Финистовы плечи.       — Я это… тебе того… ну это самое…       — И я тебя, Ванюша, и я тебя, — улыбнулся Финист и руку его сжал крепко: не отпустит он его больше, не уступит ни одной тени уродливой. — Пойдём-ка домой, заждались нас уже все.       И вышли они на свет белый, домой отправились. Но боязно было Финисту, что исчезнет Ванюша, что сгорит на солнце, растает, как снег по весне, но нет — жив он нынче, как и прежде, и ничего ему не грозит.       Да только не знал Финист, что не любят мертвецы отпускать тех, кого единожды к себе во тьму забрали. И стал каждую ночь Ванюшка подниматься да по избе бродить. Проснулся однажды Финист ночью от стука в дверь, а то Иван в неё бьётся, сном глубоким обманутый. Бьётся да бормочет что-то, вернуться обещается. Встал тихо Финист и, обняв Ванюшу за плечи, в постель повёл.       — Не вернёшься ты к ним, — обещал он. — Не позволю.       Иван лишь ворочался во сне, а на следующую ночь вновь бился в дверь, выйти пытаясь. Перестал Финист по ночам спать: всё стерёг Ванюшу, а как морил его сон, так сразу виделось ему царство мёртвых, так требовали его тени вернуть то, что забрал он у них силою да хитростью. И стал Финист запирать двери на все замки да засовы: вдруг выйдет да заплутает Ванюша, попадётся людям лихим или чудищам, что утащат его обратно в царство мёртвых. Но ничего, стерпелось…       — Ты пей, душа моя, — улыбался Финист, отвар из трав ядрёных Ивану протягивая. — Пей… Всё пройдёт… Я с тобой…       — Спасибо, — вздыхал Ванюша. — Правда-правда пройдёт?       — Ты Яге не веришь?       — Попробуй ей не верить, проклянёт ещё или сглазит… Замучаюсь потом к Светозару бегать.       Рассмеялись они весело, будто бы и не было ничего, да спать легли — поздно. И впервые ночь провели они в покое долгожданном, и впервые спал Ванюша без движения, только улыбался во сне и к Финисту льнул ласково.       Да только всё равно Финиста страх глодал ненасытный, до самого сердца добирался и грыз его, грыз зубами острыми…       И обнимал Финист Ванюшу, улыбаясь, а сам смотрел по сторонам: нет ли нигде теней мертвецов, нет ли нигде глаз красных да злых, что в окна заглядывают да выискивают души, что забрать хотят.       И не знал Финист, что такова и есть его расплата — вечный страх за милого его.       Поелику страхом и сыты чудища из царства мёртвых.