Анданте

До десяти — или вовсе двенадцати, Кэйа не хочет вспоминать и думать — жизнь текла медленно и одуряюще тягуче. Ларго — редкий отсчёт, противный глухой стук, траур средь бела дня. Однообразие, серость блеклых дней в подземелье — тошнота, стягивающая грудь. Кэйа всей прогнившей душой ненавидел холод и сырость, кровь на мраморном полу разбитого дворца, завывания ветра по ночам. Кэйа ненавидел, до боли в сердце и сжатых кулаках ненавидел тихий треск дров в печи, жалобные стоны страдающих. Кэйа ненавидел — и по-прежнему ненавидит — надменный взгляд отца, меч в его мускулистых руках, звёздочки-блики в глазах и беззвёздное небо. Ненавидит корону проклятого королевства — чистое золото, сотканное из тьмы, драгоценность и несмываемая грязь; ненавидит день, когда погибла мама; ненавидит фальшивые улыбки и опечаленные лица; ненавидит тусклый свет свечей и письма, написанные ночью и тут же брошенные в камин; ненавидит архонтов, обрёкших его народ на вечные страдания; ненавидит весь мир — весь необъятный мир вокруг себя. Ненавидит и искренне любит. Любит, потому что однажды смог увидеть мерцающие звёзды на ночном небе Мондштадта; любит, потому что ненастную погоду сменяет ласковое солнце; любит, потому что понимает: ветер — стихия, что поможет овладеть бурей; любит, потому что видит улыбки людей. Он уже — несчастье — давным-давно не ребёнок. Хотел бы, может, остаться им, вернуться в прошлое ненадолго — раздвинуть завесу тайны, показать, мол, как я жил и как я выжил? И усмехнуться, горько усмехнуться, мечтая сомкнуть руки на собственном горле и без сожалений задушить, сломать заживо это невинное дитя с непониманием и животным страхом в глазах. Наследный принц Каэнри’ах ещё не представляет, какой тяжестью повиснет на нем корона — сотни жизней, ответственность, предательство. Он уверен — не будет места любви. А любовь приходит, выбирается из тайных уголоков — приходит, как то самое солнце в пасмурный день, как огонь посреди заснеженного леса. И без остатка выжигает сердце Кэйи. Когда Кли исполняется десять, — возраст нежного цветения, розовых детских грёз — Кэйа крадёт у любого право поздравить её первой: ждёт наступления тёплой летней ночи, держа в руках бенгальские свечи, и тихо смеётся, поджигая их ровно в двенадцать. Кли любуется искорками — яркими взрывами ускользающего огонька — и восторженно шепчет слова благодарности: она теперь не одна. — Да по правде, и не была никогда, — признаётся она, и её звонкий, радостный голос — блестящий след в душе, в памяти. — Кли никогда не была одна, честно! — Разве что в то время, когда магистр Джинн запирала тебя, дабы уберечь город от очередного потрясения, — замечает Кэйа и протягивает ей новую свечу. — Она бы не обрадовалась, узнав, что мы здесь в столь поздний час. — Но ведь Кли с тобой! С Кли ничего не может случиться, если рядом Кэйа! — Только если однажды я не решусь взорвать бомбы по всему городу вместе с тобой, — невозмутимо говорит он и не понимает, шутит ли. — Не решишься, — возражает Кли. — Ты взрослый, а взрослые часто скучные. — Тебе уже десять. Ты сама становишься взрослой. В насмешливом взгляде мелькает разочарование — тихое, незаметное, будто придуманное. — Не хочу взрослеть — и не буду, — заключает она, надувая губы и хмурясь. — Буду ребёнком. Всегда. Как будто так и надо. Как будто так и должно быть. Кли — солнце в ладонях, золотые веснушки-искры — лучезарно улыбается и смешно мотает головой, теребя белокурые косички, и Кэйа чувствует, как в груди, оплетая лианами рёбра, распускаются хрупкие бутоны — нежность светлых сесилий — и будто дышат вместе с ним, дышат одним воздухом, живут одним ветром. Кли взрослеет, но остаётся его маленькой девочкой — звёздочкой на предрассветном небе. Её грусть и тоска незнакомы — не видны — никому; радость же отзывается хриплыми вздохами. Кэйа любит эту шаловливую девочку, любит её заразительный смех, её голос, её тонкие ручки, ласково обнимающие подаренные игрушки; Кэйа любит Кли — любит, как недостойный старший брат, желающий отдать всего себя ради того, чтобы маленькое чудо почувствовало себя самой счастливой в этом огромном городе. Мондштадт и вправду огромен, и тем, кто — пусть не специально — желают его разрушить, здесь не место. Кэйа не имеет права ломать чужие судьбы — так же, как сама Каэнри’ах не имела права ломать его. — Я не хочу здесь жить, — делится он с Дайнслейфом, стоя на краю обрыва — краю света. Вот бы сорваться в пропасть, думает невзначай. Исчезнуть. — И в целом, тоже жить не хотите, верно? Кэйа отстранённо улыбается — смотрит прямо в темноту и непозволительно долго мечтает о том, как однажды яркий свет солнца дойдёт и до его земель. Какой он, этот свет? А звёзды, какие они? — Понятия не имею. Он кутается в плащ Дайнслейфа, чувствуя себя беззащитным ребёнком в чьих-то заботливых руках, будто и не он вовсе ещё утром до седьмого пота бился со куда более талантливым слугой на мечах. Падения, руки в кровь — и недовольство в чужих глазах. Ничего не меняется. Он не меняется. — Для защитника Каэнри’ах Вы слишком слабы, юный господин. — И ты туда же, предатель? — горько усмехается Кэйа, крутя в руках поднятый с земли камень. Бросает вдаль — и тот словно растворяется; даже звук от падения не слышен в этой мрачной, гнетущей тишине. — Хоть бы кто похвалил. Я ведь… Я ведь правда стараюсь. — Я не говорю, что Вы плохи, юный господин, — тихо отвечает ему Дайнслейф. — Ваша слабость в нашем мире — преимущество в другом. Бредит, думает Кэйа, но верит ему. — И что же это за слабость такая? — Доброта, юный господин. Неведомая ласка, чьи-то мимолётные касания и робкий шепот, испуганные крики и скрежет металла; Каэнри’ах страшна, страшна в своём безумии — и Кэйа понимает её лишь потому, что отчасти безумен сам. Доброта здесь — неразменная валюта. Дайнслейф откровенно говорит откровенную чушь: голову на отсечение, под глупой маской он прячет насмешливый взгляд и самодовольную ухмылку! Но чужой голос — сталь, холод ветра и мимолётная пыль. Он не может ему соврать. — Ты верно служишь нашему роду уже… — Кэйа запинается и корит себя за прерванную речь, но, сообразив, продолжает: — Много лет, верно? — Много. Почти всю жизнь. — И сколько же… — Около пятисот. Одураченный наследный принц чуть ли не давится вязким подземным воздухом. И запоминает: пятьсот лет — недостаточный срок для того, чтобы искупить грехи целой нации. Придётся мучиться дольше. Если каждый день в холодной Каэнри’ах — зимняя ночь без проблеска света — считать за год, то смело можно считать себя бессмертным. Особенным. Избранным. Единственным, кого обошло проклятье — единственным, кого пощадил отцовский меч. Кэйа ненавидит отца, ненавидит покорность матери, ненавидит её предсмертные крики и жалость в потухших глазах; он ненавидит — сильнее во сто крат ненавидит самого себя. Бездействие — хуже звенящего золота. Золото Кэйа тоже не переносит. — Мы ведь встретимся снова? — не смея поднять головы, шепчет он Дайнслейфу так, словно он не принц, а провинившийся слуга. Надеется на утешение — глупость, слабость, недостойная принца. Слова Дайнслейфа не приносят покоя. Медленный темп жизни — вальсирующее треклятое адажио . Вместе с Дилюком он ищет звёзды — светлые мерцания, далёкие мечты — на ночном небе Тейвата. Нестройный хор голосов горожан — мягкие касания струн арфы, их нежность и мелодичность. И всё кажется до абсурда правильным: и тихий смех, и искренняя улыбка, и шелест травы, и слабый ночной ветер. — Буду ждать, пока ты расскажешь, что случилось с твоим глазом, — наивно делится с ним Дилюк, протягивая тонкие ручонки к небу, ловя в ладони кометы. Будет ждать. Будет ждать, пока Кэйа по секрету расскажет о своём дне рождения. Будет ждать, пока Кэйа вновь начнёт улыбаться. Будет ждать — просто будет ждать до последнего, до отчаяния, до самого конца. И Кэйа отчего-то верит ему — мальчику из далёких снов, доброму и ласковому, готовому отдать свою заботу неприметному сироте; верит и жалеет — то ли о том, что не может сопротивляться, то ли о том, что сопротивляться не может. Сложно устоять, видя блеск в чужих глазах. В Каэнри’ах восторг был под запретом. — Думаешь, дождёшься? — Дождусь, — ни чуть не раздумывая, отвечает Дилюк — страстный и непримиримый, как само пламя, как сама свобода. Их бег — лёгкий несущийся вальс, лёгкий ветер, один вздох и один шаг на двоих. Их клятва — шрамы на ладонях, таинственный шёпот и безудержный смех. Как принц, Кэйа возмущён нарушениями бесполезного устава. Как человек — озадачен. Анданте врывается в жизнь незаметно — приносит за собой хаос и разрушающий ураган. А Кэйа лишь смеётся, смеётся, стоя на самом краю и оглядываясь назад: туда, где поют птицы, туда, где его когда-то ждали. Ладонь с бледным шрамом жжёт, напоминая о себе. Поцелуи в лоб на прощание — лёгкий ветер, шелест лепестков в груди. Скрещённые мечи, крик сорванным голосом и дождь, мелкими каплями падающий с неба — кашель, разрывающий лёгкие — сердце — напополам. Или на мелкие-мелкие осколки. Крошечные, незаметные, стеклянные; причиняющие боль сильнее, чем кровоточащие на лице и плечах раны. Дилюк не ранил его тело — совесть, заглушённая гневом, ни на секунду не умолкала в чужой голове. Дилюк, чёртово отродье, почти убил его. Постарался. Но добить так и не смог — оставил умирать на крыльце родного поместья; и Кэйа умирал, — умирал и верил — сжимая в оледеневших ладонях сияющий глаз Бога. Чужая ярость — блеклая вспышка в памяти, словно обрыв на далёком Сидровом озере: разбежаться бы, прыгнуть — и скрыться в пучине вод, будучи уверенным, что никто не спасёт. Кэйа не будет кричать. Не будет умолять, не будет плакать. Он никогда не любил пустых слов и обещаний — а говорил много и безудержно; он никогда не старался давать глупых клятв — и дал. Он ненавидел кровь и обожал летние фейерверки; ненавидел мрамор, звон мечей и холод — и обожал шелест книжных страниц, запах огня и теплый дождь. Проклинал и благословлял свою жизнь одновременно. — И в тот день мы пережили ужасную трагедию, — заключает он для себя. Пережили — но не забыли, добавляет он про себя и очаровательно улыбается. — В тот день мы потеряли отца. Раньше Дилюка — пылкие мечты и мнимая свобода — было до одурения легко любить.