Тропинка того, кто подобен богу

***

      Не стучит.       Майки проверил. Он дрожал в холодной комнате, стоя над телом Эммы. Никого не было рядом, только он и её «тело». Майки кусает губы и дрожащими руками опирается о возвышение.       Он прислонил своё ухо к её груди, скрытой белой тканью. Не стучит. В груди словно пусто. Не бурчит живот, а ведь она утром не кушала, сидела ради Кена на диете.       Сердце и правда не качало кровь, пульса не было ни на шее, ни на запястье. Он даже лодыжку проверил. Она мертва. Нежная, непривычно бледная, словно бумага для каллиграфии.       Манджиро уже проверял так Шиничиро. Сжимал запястье, ласково гладил висок, там тоже не стучало. Он был абсолютно мертв. Холодный, не так как кусок льда. Нет, не верьте россказням. Этот холод отличался, от него воняло распылённым формалином и он не пробил до костей от одного касания. Это был холод дерева, когда поутру бегаешь по нему босыми ногами.       Эмма теперь пахла точно также. Уже не тот аромат геля для душа, а его ведь выбирал Кен. Горло вовсе не сдавило в рыданиях, как в романах, что она читала, оперевшись о него, по вечерам. Просто ком встал поперёк, не проглотишь, и нос, нос чесался нещадно, словно Майки хотел чихнуть.       Баджи был точно такой же. Его, правда, Сано не успел проверить. Не прислонился к него груди ухом, чутко прислушиваясь к мерному стуку. Не искал признаков жизни везде, где знал. Но выглядел Кейске как копия Шиничиро, как никогда близко к тому, кто был его названным старшим братом.       Майки лично хоронил Изану. Не позвал никого, даже Какучё. Перед кремацией он сделал то, что делал каждый раз. Он прислонился к его груди ухом и слушал, долго-долго. Столько, сколько не слушал ни Эмму, ни Шиничиро. Ему страшно хотелось услышать чужое сердце.       Майки мог плакать только когда хоронил Изану, потому что никого не было рядом. Он был один-на-один со своими страхами. Манджиро бережно прижимал пальцы к чужим вискам, проверил шею, сжал тонкие запястья, потом лодыжки. Тоже мёртв. Умер.       Дедушку хоронить было тяжелее всего, он комкал белую простынь, стоя на коленях, одними губами моля не бросать его. Он был готов всю жизнь слушать как дедушка ворчит на него, терпеть, когда его колотят. Только бы его не бросали одного.       Майки тянул. Плакал зажимая рот, внутри не было желанной пустоты. Хотелось бы убить кого-нибудь, неважно кого, просто избивать до тех пор, пока от человека не останется месиво из плоти и крови. Почему, за что, с ним так поступают? Разве он не достоин хотя бы толики счастья?       Когда умер Кен, Майки проверял, с ужасающей обыденностью. Он проверил даже зрачки и те не реагировали. Нет в нем ничего не ломалось, не щёлкало. Было больно, и грустно тоже было, а ещё было осознание первого убийства.       Он и правда убил, слушая хруст и хрип Тэрано, чувствуя хлюпающую тёплую кровь. Удивительно, сколько удовлетворения могла принести такая простая вещь как убийство. Хотелось ещё, Майки так страстно хотел вцепится в чью нибудь глотку и вырвать оттуда кусок мяса.       Если человек тонул и уже не мог даже барахтаться и кричать, он поймёт состояние Майки. Тот тоже тонул, только в море своего сознания. Хотя нет, он не тонул, его топили, как топят котят.       Хруст костей. Он ему не нравился. Такемичи был тем, из-за кого Майки не мог его слушать. Поэтому Манджиро решил что Такемичи нельзя убивать как Тэрано. Его нужно пристрелить. Хотя нет, утопить тоже подойдёт, можно было и снести голову катаной.       Главное потом проверить его, чтобы не стучало сердце, чтобы не качало кровь. Чтобы пульса не было нигде. Тогда, и только тогда, Майки сможет спокойно отправить друга на кремацию.