Детка в клетке

Мальчик забирается с ногами на стол и с самым невинным видом путает рабочие документы, раскидывает ручки и всеми силами пытается привлечь внимание Чуи. — Дазай, — прикрывает глаза, — пожалуйста, мне нужно закончить отчёт о вчерашней миссии, ты можешь посидеть спокойно хоть пять минут? Он дует губы, вредничает и, ради всех богов, ведёт себя хуже Элис. Чуя уже ни раз проклинал тот день, когда ему дали в напарники этого пятнадцатилетку. Но Мори никогда не спрашивал, просто ставил перед фактом. И сейчас перед лицом Чуи мельтешат худые коленки, туго затянутые бинтами, потому что этот малолетний провокатор носит исключительно шорты. А потом жалуется, что мёрзнет, хныкает и льнёт к Чуе под бок, будучи горячим, как печка, но отказать нельзя, иначе будет такая истерика, что лучше не думать. В свои двадцать два Накахара стал нянькой для капризного вундеркинда, вынужден доверять ему свою жизнь и потакать время от времени. «Чуя, пошли гулять» «Чуя, пошли поедим мороженого» «Чуя, бросай свои дурацкие отчёты, хочу играть в приставку» А ещё старательно игнорировать влюблённые взгляды, полные обожания, был бы у Осаму хвостик, вилял бы им только так при виде Чуи. Начинает невинно и даже по детски. В тишине кабинета подходит ближе, кладёт руки на плечи, массирует, разминая затёкшие мышцы. Накахара не против, действительно не против, но годика через три, поэтому аккуратно сталкивает Дазая со своих коленей, когда тот устраивается на них особенно уютно. — Зануда, — Дазай показывает ему язык и на очередной миссии тянет до последнего, чтобы отменить порчу. Стоит посреди дороги и равнодушно смотрит, как Чуя летает туда-сюда, словно ракета, под шум выстрелов и криков. Дазай выжидает нужный момент, отсчитывает лишние тридцать секунд и быстрым шагом бросается в самый эпицентр. И вроде всё хорошо, он успевает, однако Чуе ведь нужно преподать урок. Но тонкие струйки крови, льющиеся изо рта Чуи по настоящему пугают его. Осаму держит напарника на коленях до приезда подмоги, гладит по голове и шёпотом признаётся в любви, клянётся, что никогда не оставит. Чуя всё слышит и сжимает зубы до боли. Его мальчик — деревце, выращенное в темноте. Его мальчик — маленький чертёнок без рожек и хвоста. Его мальчик… Просто он заперт в клетке своего возраста, тянется сквозь прутья к своему надзирателю с рыжими волосами и голубыми глазами, кричит и умоляет открыть, пока Чуя старательно делает вид, что ему всё равно. Дазай не уходит из его палаты сутками, к негодованию всех медсестёр пристраивается на краю кровати прямо в одежде и не реагирует на замечания. — Иди домой, Осаму, — хрипит Чуя и чувствует, как его ладонь крепко сжимает чужая, бинтованная и худенькая. — Без тебя не пойду, — Дазай пристраивается у него под боком, словно брошенный котёнок, а ночью тихо всхлипывает, умоляя не покидать его. — Не плачь, — Чуя оставляет целомудренный поцелуй на его вихрастой макушке, — не плачь, дорогой, я здесь, я с тобой. — Это из-за меня, мы могли бы сейчас быть дома, а не в этой занюханной больнице. Накахара улыбается, ему уже немного лучше, поэтому Дазая можно обнять, прижать к себе и дать обещание, что ближайшие выходные они проведут в компании приставки и целого вороха сладостей. — Всё, как ты любишь, Осаму, — шепчет Чуя. Дазай водит ладонью по его груди, прижимается ухом и на несколько секунд задерживает дыхание. — Что ты делаешь? — Слушаю твоё сердце, — в темноте палаты глаза Дазая блестят, словно оникс. — Оно бьётся, это хорошо. А потом, словно по кругу, они снова в кабинете Чуи, тот снова пишет отчёт под пристальным взглядом Дазая, всячески пытающегося привлечь его внимание. В кругу мафии их называют двойным чёрным, есть Чуя с его разрушительной способностью и не менее разрушительным нравом, а есть Дазай, жуткий и талантливый, в свои пятнадцать он уже убивал. И ему пророчат место исполнителя уже через год. И ещё неизвестно, что пугает больше, то как они расправляются с конкурентами мафии, или то, как Чуя кормит Дазая мороженым с ложечки в кафе напротив здания офиса. Это похоже на свидание, слухи упорно ползут среди их коллег, Накахара отмалчивается на все подозрения, а Осаму лишь красноречиво улыбается и вьётся вокруг Чуи, словно змеёныш. «Он ещё ребёнок», — думает Накахара, когда Дазай засыпает на диване прямо у него в кабинете. — Чуя… — Осаму тянется к нему, просит полежать рядом, и в итоге они засыпают в обнимку, сплетаясь с тугой клубок. Накахара прижимает подростка к своей груди, тот в ответ перекидывает ногу через его бедро, и всё кажется таким правильным и естественным, что даже немного пугает. Дазай рано утром идёт за кофе и пончиками, и пока Чуя лениво уплетает нехитрый завтрак, можно расчесать его рыжие волосы, осторожно обнять за плечи и осторожно предложить сходить в офисный душ вдвоём. — В такое время там никого нет, — напевает Осаму прямо на ухо своему напарнику. Но Чуя молчит, отрицательно качает головой. А ведь мог бы грубо послать, сказать, что долговязые малолетки в бинтах его не интересуют. Но Дазай подкупает своей искренностью, своими навязчивым попытками получить хоть какое-то внимание и признаниями в любви, от которых бросает то в жар, то в холод. — Я люблю тебя, — Осаму крепко сжимает его ладонь, исповедь подсвечена синим, холодным, словно лёд, пока порча Чуи полыхает огнём. Это становится привычным, а потом даже немного пугающим, потому что Дазай оказывается патологическим ревнивцем. Стоит ему увидеть, как Чуя останавливается посреди коридора, чтобы поговорить с Тачихарой, вырастает из-под земли, повисает на руке напарника, словно мартышка, и доверчиво заглядывает в глаза. А на остальных скалит зубы. Утомляет. — Мы общались по работе, — но Осаму не хочет слушать, он хочет ходить за своим напарником, словно привязанный, и отпугивать всех, кто хоть как-то посмотрит в сторону Чуи. Коё смеётся и подшучивает над ним, и от этого ещё хуже. Потому что Накахара ловит себя на мысли, что будь Осаму старше, он бы себя не сдерживал. Без подробностей, без фантазий, без ночных метания во влажных от пота простынях. Разве что совсем чуть-чуть. Вот Дазаю восемнадцать, он раскинут перед ним, готовый и податливый, умоляет и стонет снова и снова, ведь они так долго ждали. А спустя целую вечность, длиною в ночь, когда утреннее солнце медленно выплывет из-за домов, они переиграют свою маленькую пьесу. Осаму накроет его своим тощим телом, обнимет своими длинными, словно крылья, руками и позволит Чуе хотя бы ненадолго утратить контроль, доверившись напарнику от начала и до конца, царапая ему спину и срывая голос. — Чуя, — Дазай с таинственным видом снова забирается к нему на колени, пока Накахара читает документы, и он настолько устал, что даже не сопротивляется, — а если я тебя свяжу и всё сделаю сам, как долго ты будешь на меня злиться? Накахара смеряет его помрачневшим взглядом, но не воспринимает слова подростка всерьёз, тот в ответ начинает массировать его виски. Шепчет что-то неразборчивое на ухо, этому приступу слабости Чуя поддаётся всего на пять минут, а затем со стоном полным разочарования мягко отодвигает Дазая от себя. Тот уже даже не капризничает. Но смотрит как-то странно. — Если ты меня не дождёшься, — тычет пальцем в грудь, задевая ремешки портупеи, — я сравняю Портовую мафию с землёй. И получает оплеуху.