Прекрасная Жозефина

      Шпилька зажата в кулаке до боли. Сама не понимая, что делает, она резко повернулась и воткнула остриё красивой серебристой заколки прямо в воловий глаз надоедливой матроны, которая смела её отчитывать. Кровь брызнула на руки Жоззи…       Девушка зашипела, когда старая служанка в очередной раз дёрнула её за прядь волос, вырывая из сладостных дневных грёз.       — Шпильку, мисс, — промычала матрона, протягивая пухлую дрожащую ладонь.       Жозефина всучила ей заколку и повернулась к зеркалу, смотря на своё отражение. Старая гувернантка закрутила ещё одну прядь смоляно-чёрных волос в высокую причёску и закрепила шпилькой. Теперь на голове Жоззи красовался плотный пучок, украшенный жемчужными заколками и белыми лентами. Несколько прядей, завитых горячими щипцами кокетливо обрамляли её бледное лицо. Девушка повернула голову сперва правой половиной, затем левой. Проверила — достаточно ли пудры и румян нанесли на её кожу. Оценила, как мерцают розовым кораллом губы и как подведены чёрным брови. Опустила, а после, недовольная увиденным, приподняла подбородок, ища наиболее удачный наклон, чтобы выглядеть ещё симпатичнее.       — Прекращайте заниматься самолюбованием, мисс, это грех, — напомнила ей гувернантка. — Нам нужно ещё одеться.       «Почему ты ещё не умерла, старая корова»?!       Жозефина осмеливалась произносить такие страшные слова только мысленно. Молча она смерила взглядом свою старую няню Дельфину. Эта женщина положила свою жизнь на воспитание Жоззи. С самого младенчества Дельфи выкармливала младенца своих господ, играла с ней, меняла пелёнки. Была рядом, когда Жозефина болела, когда у неё резались зубы, когда она делала первые шаги. Девочка росла, и няня учила её читать и писать, выводила на прогулки и продолжала всячески обслуживать, едва ли доверяя другим служанкам утереть нос юной мисс. Детские года пролетели быстро, но Дельфина и дальше оставалась подле Жоззи, уже в качестве гувернантки, чтобы следить за моральным и нравственным воспитанием будущей леди.       А потом, когда Жозефине исполнилось десять, случилось страшное — умер её старший брат. Мартина нашли в лесу, настолько сильно обезображенного, что его едва узнали. Жоззи плохо помнила тот день, когда в поместье Бруков принесли тело Марти, но этот момент разделил жизнь на «до» и «после». Мама едва не тронулась рассудком, отца приковало к постели на несколько месяцев. Это была огромная потеря для семьи, но не меньше родственников о погибшем горевала Дельфи, которая успела привязаться к старшему мальчику не меньше, чем к своей воспитаннице.       С того дня, вот уже десять лет, Дельфина продолжала душить Жоззи своей заботой, ранее распределявшейся поровну на двоих детей. Горе сильно подкосило няню, и теперь она выглядела куда старше своих лет, носила старушечьи серые платья и вела себя соответственно. Некогда лёгкая на подъём гречанка, родившаяся в Париже, превратилась в обрюзгшую набожную матрону. Родители Жозефины не осмеливались уволить Дельфину, питая к ней болезненную привязанность, не смотря на то, что она становилась всё забывчивее и страннее. Разъевшись на хозяйских харчах, при этом практически не выполняя никакой работы, Дельфина вызывала у Жоззи отвращение.       Все подруги и соседки Жозефины давно обзавелись молодыми наставницами и компаньонками, которые успешно могли подбирать им женихов, разрешали тайком читать любовные романы, и выезжали с ними на прогулки в другие города. Жоззи же никогда не покидала Сентфор из-за того, что у Дельфины ломило кости и появлялись шумы в сердце, стоило ей покинуть дом. Если же Жозефина уходила из поместья одна, то у гувернантки непременно случалась безудержная паника с воплями и слезами, которыми та сводила домочадцев с ума.       Родители при этом, проявляя понимание к потребностям дочери, всё чаще устраивали званые вечера в поместье, чтобы множество красивых мужчин и благоприятных женщин имело удовольствие пообщаться с Жоззи. Жозефина в тайне надеялась, что молодой лорд Леннард, которого она видела на прошлом балу, изволит посетить их и в этот раз. Он так чудесно танцевал кадриль, и Жоззи было с ним очень весело…       — Быстрее, мисс Жозефина, не витайте в облаках, — Дельфина настойчиво вторглась в её мечты, возвращая в реальность.       «Она слишком много себе позволяет», — было написано во взгляде девушки, но она лишь крепче сжала губы, чтобы слова не прорвались наружу.       Девушка проследовала в гардеробную для приятно-утомительного ритуала подбора вечернего туалета. Жозефина была рада, что к моменту её взросления в моду вошёл античный силуэт, и ей не приходилось носить множество нижних юбок, утягивать талию корсетом и потеть в громоздком пышном платье. Нынче корсеты предназначались мужчинам, а женщинам мода предписывала сохранять природную лёгкость и естественность, лишь слегка подчёркивая её тканью. Жоззи крайне повезло иметь пышные бёдра и грудь, округлую и упругую, а потому в различного рода накладках и ухищрениях она не нуждалась. Скинув пеньюар, Жозефина, с помощью Дельфины надела длинные панталоны и лёгкую тонкую рубашку. Дельфи как могла быстро демонстрировала девушке чулки и туфли, перчатки, шали и веера, помогая Жозефине собирать будущий образ. Не переставая любоваться на себя в зеркало, Жоззи, наконец, облачилась в синее атласное платье, сшитое в самом Париже. Цвет ткани невероятно удачно подходил к глазам Жоззи, делая их ещё ярче и выразительнее безо всякого макияжа. На этом настояла Дельфина, которая всё ещё любила Францию, хотя давным-давно покинула свою родину, чтобы служить семейству Бруков. За платье Жозефина была сердечно благодарна своей няне и это, в её понимании, уравновешивало то и дело возникающие в мозгу вспышки гнева. Поэтому угрызения совести её совсем не терзали.       — Вы восхитительны, мисс, — гувернантка прослезилась, отчего лицо её стало ещё более некрасивым. — Даже красивее, чем Жозефина Бонапарт.       — Спасибо, Дельфи, — весьма фамильярно обратилась к ней Жоззи, но та, казалось, ничего не заметила, так сильно она залюбовалась своей воспитанницей.       Жозефина позволила надеть на себя жемчужные серьги и маленькое алмазное колье-капельку — подарок отца. Кольца и браслеты ей пока не полагались, и Жоззи всегда с завистью смотрела на мать и её ровесниц, которые могли позволить себе всяческие роскошества, являющиеся атрибутом замужних женщин.       — Пора спускаться, мой маленький персик! — раздался снизу крик матери, которая до сих пор звала дочь её детским прозвищем. — Скоро приедут первые гости! Их нужно встретить, как подобает!       Жозефина ещё раз посмотрела на своё отражение и улыбнулась. Она сама сбрызнула себя любимым парфюмом, выписанным вместе с платьем из столицы Франции. Благоухая, как невинный весенний цветок, девушка выпорхнула из комнаты, оставляя позади нерасторопную няню. Жоззи ничему и никому не позволит испортить этот чудесный вечер.       

***

      Спустя десять лет я вновь вернулся в Сентфор и первым делом, нашёл постоялый двор. Гостиница в центре города заметно разрослась со времени моего последнего визита, но надстроенный второй этаж никак не прибавил ей шарма. Я назвал своё имя владельцу таверны и оказалось, что для меня уже зарезервировали комнату. Мне достался небольшой номер под самой крышей, но это было весьма любезно со стороны моего предшественника.       Первым делом я приказал нагреть для меня воды. Приняв ванну, я почувствовал себя живее, но моя одежда и волосы всё ещё хранили запах сырой земли, из которой я восстал. Он въелся в меня, напоминая о проклятье, вновь призывавшем духов зла на эту грешную землю. Сто лет минуло с того злополучного момента, как я стал пленником проклятия ведьм. Рабство, войны, революции — всё это прошло мимо меня. Америка росла и расширялась, мир менялся, но ненависть в моей душе оставалась неизменна. Каждые десять лет я возвращался к жизни на короткий срок, брал свою жатву, и возвращался в могилу, которая сжирала всё оставшееся моё время.       Мой собрат по несчастью, Вильям, навестил меня во вторую ночь. Любезно он принёс мои записи прошлых лет, в том числе и те, что я оставил десять лет назад. Несомненно, Вильям уже ознакомился с ними, и потому, без лишних предисловий, я попросил его принести мешок чёрного морозника через три ночи. Мои планы, записанные в дневнике, видимо, не находили отклика в душе этого мнимого праведника. Напоминать Вильяму о том, что он оказался не менее виноватым, чем прочие, я любезно не стал. Он и сам знал это.       Через три ночи он вновь стоял у меня на пороге. В это время я сидел у щербатого стола, который служил мне местом работы, обеденным столом и трюмо одновременно. Я не стеснялся своего обгоревшего лица, а потому не убирал кусок зеркала, оставленного владельцем гостиницы. Приметив в отражении Вильяма, застывшего в дверном проёме, я закрыл свой дневник и отложил перо.       Я повернулся к нему, но не поднялся, чтобы поприветствовать. В свете одной свечи я едва разглядел гостя. На нём был длинный коричневый плащ с капюшоном, с которого лилась вода, а в руках — совсем сухая холщовая сумка. Видимо Вильям догадался держать её под одеждой.       — Ты просил у меня цветы, — первым начал Вильям, закрывая за собой дверь. — Я принёс.       Тон его был сухим и неприветливым. Голос старца звучал на устах юноши.       — Оставь у двери, — попросил я. — Тут всё равно гораздо меньше, чем я просил.       — Значит, ты уже знаешь чем займёшься? — поинтересовался парень, как бы промежду прочим. Он стянул с головы капюшон и встряхнул копной чёрных волос, избавляясь от попавшей на них влаги.       Увидев его вечно юное лицо, я почувствовал укол за грудиной. Я завидовал Вильяму и презирал себя за это.       — Примерно представляю, — я не стал посвящать собеседника в свои планы. У него была своя цель. У меня — своя.       — Вот, возьми, — он приблизился и протянул мне белый конверт и небольшой мешочек. — Купи себе одежду поприличнее, и тогда сможешь сказать, что ты друг этой семьи. Они сегодня не будут присутствовать на этом мероприятии.       В мешочке находилась увесистая горсть монет, в основном золотых. Я небрежно кинул мешочек к себе на стол. Конверт заинтересовал меня больше. Он был уже вскрыт. Внутри лежала белая карточка с витиевато написанным текстом. Приглашение на вечер в поместье Бруков. Фамилию адресата я разобрать не смог. Да это было и не важно.       — Дай угадаю — у них пропал ребёнок? — слова мои сочились ядом, но я ничего не мог с собой поделать. Губы сами собой сложились в ухмылку.       — Ты удивительно весел для проклятого покойника, — злобно отозвался Вильям. В свете свечи его лицо не меньше моего походило на маску покойника. Он мало чем отличался от меня, однако, весьма удобно, всегда об этом забывал.       — Уж лучше быть весёлым покойником, чем маменькиным сынком, — произнёс я ещё более насмешливым тоном.       — Не говори того, о чём потом пожалеешь, — предупредил меня Вильям. — Ты забываешься. Я тебе не посыльный. Будешь продолжать в том же духе — я больше не принесу тебе ни цветочка.       Я скривился. Без помощи Вильяма и его господина чёрный морозник просто перестанет расти. Тогда всем моим планам придёт конец.       — Прошу простить мою грубость, — я нехотя признал свою неправоту. — Встал из могилы не с той ноги знаешь ли. Надеюсь, ты и Эйра уже собрали свою жатву?       — Да. Твоя очередь, — произнёс Вильям, выдавливая вежливость сквозь стиснутые зубы. — Как зачинщику всего тебе полагается самый сочный кусок.       Я принял его иронию сухим молчанием. Малыш Вильям никогда не умел шутить. Все лучшие качества, включая чувство юмора, достались его сестре, и вместе с нею сгинули в пламени. Вильям поспешно покинул меня, не попрощавшись. Это и не имело значения. Мы встретимся ещё через десять лет.       Я снова посмотрел на приглашение и, хотя оно предназначалось не мне, решил принять его. Пришла пора выйти в свет, и завтрашний вечер как нельзя лучше подходил для этого, потому что у меня было время закончить свою работу. Я открыл ключом выдвижной ящик стола и осмотрел лежащую там белую маску, которую изготовил для себя в прошлый раз и не успел закончить. Я хотел сотворить куда более жуткий образ, чем носил ранее. И, пожалуй, у меня найдётся время его усовершенствовать.

***

      Вечер и правда оказался чудесным. Молодой лорд Леннард, одетый по последней Парижской моде, не отходил от Жозефины на протяжении всего приёма, вызывая зависть у других девушек на выданье. Он разрешил Жоззи называть его Оливер, и окрылённая любовью мисс Брук множество часов подряд мысленно примеряла его имя и титул на себя. Оливер станцевал с ней три танца подряд, с тяжёлым сердцем уступая Жозефину другим партнёрам, а после, дабы спасти её от чужих притязаний, предложил удалиться в соседнюю комнату, где играли в карты. Девушка, очарованная его красотой и манерами, следовала за ним беспрекословно.       В малой зале в основном сидели взрослые, уступив бальную комнату молодому поколению, но Жоззи и Оливер смогли найти себе подходящую компанию. Лорд Леннард, хотя и оказался не совсем удачен в карточной игре, возвышался над прочими своими ровесниками благодаря полученному образованию. Оливер становился зачинщиком почти всякой беседы, и Жозефина с удовольствием отметила надменные взгляды, которые он бросал на всех прочих своих оппонентов. На всех, кроме Жоззи, которая старательно подпитывала его самолюбие меткими и, порой, ядовитыми замечаниями в адрес других девушек и юношей. Лорд Леннард щедро сыпал комплиментами во всеуслышание, но тайком едва заметно касался её под столом своей ногой, оглаживая щиколотку через тонкие чулки. Это казалось девушке верхом неприличия, однако краснела она совсем не от стыда. Жозефина тихо радовалась, что Дельфина, сидя в кресле неподалёку, уделяет больше внимания подсчёту петель в вязании, чем слежке за воспитанницей.       Гости танцевали, играли, общались, наслаждались закусками и алкогольными напитками, но чем дольше длилось веселье, тем больше они уставали. И тем тише и мрачнее становились разговоры. Постепенно все светские беседы свелись к обсуждению последних новостей. Жоззи едва сдерживала раздражение из-за того, что перестала быть центром внимания. Все только и говорили о недавно пропавших детях.       «А вы слышали? Вы слышали про бедного Лукаса? — то и дело раздавалось в разных концах зала. — Няня заснула во время прогулки, а его украли прямо из коляски среди бела дня. Какой ужас».       Речь, конечно же, шла про единственного сына Чарльза Глостера. Сам лорд, как и его безутешная жена, по понятным причинам, сегодня здесь не присутствовали. Конечно, Жозефина не была совсем бездушной, и это её крайне расстраивало, но не на столько, чтобы портить себе праздник. Тем более, что мальчишка пропал более пяти дней тому назад. Ухудшающееся настроение дочери никак не укрылось от внимательного папочки, и, дабы как-то подбодрить уставшую публику, господин Брук пригласил в свой дом бродячих артистов: фокусников и лицедеев. Грязные пьяные шуты мало завлекали Жоззи, но многим гостям, они, похоже, пришлись по нраву. Люди немного оживились, потешаясь не столько над их ужимками и фокусами, сколько над их уродством и бедностью.       «Так низость голую я прикрываю лохмотьями священных ветхих текстов и, сердцем дьявол, выгляжу святым», — мысленно процитировала Жозефина недавно прочитанную пьесу Шекспира, чувствуя себя проницательной обличительницей чужих пороков.       Лорд Леннард смеялся вместе со всеми, но о нём Жоззи не могла подумать дурно, потому что только одна эта улыбка, сияющая на благородном лице, могла поднять ей настроение. Только Оливер додумался участливо спросить, весело ли Жозефине на её собственном вечере, но не успела девушка ответить, как в комнату примчалась одна из служанок, и направилась прямиком к ней.       — Мисс Брук, Ваши родители просят вернуться в бальную залу, — впопыхах доложила мулатка на ломаном языке, так, что Жоззи не сразу осознала смысл её слов.       — И для чего же? — требовательно вопросила она.       — Там гость, юная госпожа, — отчиталась служанка. — Вы должны его приветствовать.       — Я его знаю? — поинтересовалась Жозефина.       — Вряд ли, мисс, — отозвалась мулатка, откланиваясь. — Je doute que quiconque le connaisse…       Последние слова девушка произнесла на французском, который звучал из её уст куда более отчётливо, а потому подтекст сказанного не укрылся от Жоззи. Тем не менее, она не стала предавать большое значение этой болтовне. Куда сильнее её волновало неуважительное опоздание этого таинственного джентльмена.       «Какая наглость, заявиться под конец вечера»! — из глубин её нутра поднялась волна гнева, которую едва удалось усмирить.       Девушка никак не продемонстрировала своё неудовольствие остальным гостям. Вежливо оставив их, Жозефина покинула игральную комнату. Дельфина к этому времени уже задремала, клюя носом в собственное шитьё, и Жоззи не стала её будить. Раздражение всё ещё клокотало внутри, и девушка боялась опозориться, случайно сорвавшись на старую няню.       Нервно оправляя юбку, Жозефина вышла в гостиную. Она натянула на лицо улыбку, стараясь выглядеть радушной хозяйкой, хотя злилась на служанку, которая так бесцеремонно оторвала её от общения с лордом. Ей пришлось оставить свою компанию, зная, что эти юноши и девушки будут наслаждаться общением с лордом Леннардом в отсутствие Жоззи. Она почувствовала укол ревности в центре груди и сглотнула подступивший к горлу горький комок.       Жозефина замедлила шаг на пороге бальной залы. Там происходило нечто удивительное. Богатейшие люди Сентфора и его окрестностей, а так же их жёны и дети образовали тесный полукруг, отделив половину зала своими телами. Сразу становилось понятно, что их новый гость фигура весьма занятная. Он приманивал к себе окружающих, как пастух своих послушных овец. Не у дел остались только слуги и бродячие артисты, но и они изо всех сил тянули шеи, чтобы посмотреть поверх чужих голов. Вежливо пробиваясь через людскую массу, которая и не думала расступиться, Жоззи оказалась за спиной у незнакомца. Несмотря на то, что он находился в доме, на плечах гостя оставался накинут длинный плащ глубокого чёрного цвета. Каштановые локоны мужчины не были коротко острижены или хотя бы завиты, в соответствии с нынешней модой, и мягко касались тёмной ткани плаща. И, хотя Жозефина не видела его лица, весь облик незнакомца показался ей искусственным.              «Что это за клоун? — промелькнуло у неё в голове. — Маман и папа́ пошутили надо мной и пригласили поприветствовать короля шутов».       Девушка подошла неслышно, но первыми её заметили не отец и мать, а их таинственный гость. Он обернулся, и Жозефина поняла, что её смутило ранее. Лицо мужчины полностью закрывала белая маска с красно-чёрными рисунками, имитирующими черты лица. В волосах, должно быть, прятался ремешок от маски, и потому они смотрелись как парик. Жоззи замерла, вдруг поймав на себе внимательный взгляд гостя. Он следил за ней сквозь чёрные глазницы маски, которые ещё секунду назад казались пустыми. Дрожь прошла по позвоночнику, и в натопленной комнате Жозефине вдруг стало очень холодно. Ей было трудно поверить, что под этой маской и чёрным плащом скрывается настоящий живой человек, и от этого становилось жутко.       Однако, несмотря на всё смятение, Жоззи выдавила из себя улыбку и смогла отвесить поклон. Незнакомец склонил голову в ответ. Вопреки этикету и всяческим нравоучениям, которые Дельфина вдалбливала ей едва ли не с младенчества, Жозефина протянула гостю свою руку.       — Меня зовите Человек в маске, — представился он, целуя тыльную сторону ладони Жоззи.       Девушка почувствовала прикосновение прохладных губ к своей коже. Ощущение было очень реалистичным, хотя её касалась лишь маска, да ещё и через ткань перчаток. Не иначе этот, так называемый Человек, являлся каким-нибудь фокусником или гипнотизёром, и своим пристальным взглядом спутал ей все чувства.       — Жозефина Брук, наша дочь, — только тогда отец поспешил на помощь и представил её. Наконец-то. Губы Жоззи всё равно её не слушались.       — Человек в маске друг лорда Глостера, и пришёл от его имени, — подсказала мать, пытаясь как-то подтолкнуть дочь к разговору.       — Приятно познакомиться, — выдавила из себя Жозефина, и щёки её, отчего-то, покрылись румянцем. — Добро пожаловать в наш дом.

***

      — Я, очевидно, смутил юную леди, — признался я, не спеша отпускать руку девушки. Даже сквозь шёлк перчатки я чувствовал, какая она холёная и тёплая, и держал её в своих ладонях гораздо дольше, чем полагалось. — Простите неотёсанному простолюдину его дерзость.       Мои слова вызвали смех у всех присутствующих.       — Да, Вы дерзите на каждом шагу, месье, — отозвалась девушка, освобождая свою руку и прижимая её к трепещущей от волнения груди. — Вы как-то объясните своё опоздание?       — Жозефина Брук, это неприемлемо! — тут же одёрнула её мать, взвившись, как готовая напасть кобра.       Толпа вокруг нас радостно зажужжала, словно разворошённый улей. Вот только никакое, даже самое мерзкое насекомое не будет с такой радостью выискивать на тебе слабые места, чтобы после ужалить больнее. Однако прекрасная дева, что стояла предо мной, не дрогнула. Исполненная праведного гнева, она не обращала внимание, на то, что окружающие обсуждали её поведение, и продолжала смотреть прямо на меня. Вызов, который она мне бросала, вопреки общественному порицанию, воскрешал чувства, которые я считал давно умершими.       — Не стоит беспокоиться, — я поднял руку, дабы остановить возможные препирательства между родителями и дочерью. — Я и сам не терплю условностей, поэтому должен объяснить своё невежество всем присутствующим, в том числе юной хозяйке дома.       — Будьте так любезны, — девушка горделиво расправила плечи, довольная поддержкой с моей стороны.       — Я ехал издалека в гости к моему давнему другу лорду Глостеру, его чудесной жене и маленькому сынишке, — приходилось врать напропалую, сопоставляя известные мне факты, чтобы создать портрет вымышленного персонажа. — Мы так давно не виделись, что Чарльз, должно быть, забыл о моём существовании. За время нашей разлуки я успел побывать в Новой Зеландии, в Испании и в самом сердце Италии — Риме…       Я заметил, как зрачки стоящей напротив меня девушки расширились от восхищения. Одной этой ложью я, скорее всего, окончательно и бесповоротно влюбил в себя эту юную пташку, чахнущую в родительском гнезде. Как бы мне самому хотелось, чтобы мои слова оказались правдой…       — Так Вы — путешественник! — теперь уже мисс Жозефине оказалось не до соблюдения манер. Она подхватила меня под локоть, своей хрупкой фигурой отгородив нас от других гостей. — О, прошу Вас, я почти умоляю, расскажите мне о Ваших приключениях, месье.       Предчувствуя, что никакого скандала не будет, толпа вокруг начала расходиться. Даже хозяева дома нехотя покинули нас, уступая дочери. Я улыбнулся, хотя никто этого не видел. Сама судьба в лице Вильяма преподнесла мне подарок и свела с этими людьми. Я снова накрыл рукой ладонь, впившуюся в сгиб моего локтя, ощущая, как она согревает меня. Жозефина Брук оказалась фруктом, который я был бы рад попробовать. Под её красивой шкуркой и сочной сладкой мякотью скрывалось горькое семя. Я мог бы его извлечь и позволить прорасти, но не сейчас.       Мы вступили в дискуссию, в которой я стал бессменным рассказчиком, а Жозефина — кладезем самых необыкновенных вопросов. Никогда прежде мне не приходилось столько врать. Обычно я предпочитал играть более утончённо, но сегодня мне требовалось обличить в ложь каждое моё слово. Благо, знания, которые я успел собрать за прошедшую сотню лет, позволяли мне сочинить достаточно правдоподобную легенду. И, внезапно, я осознал, что делал это ради Жозефины.       Я не мог признаться ей, что был потомком колонистов, прибывших на эту грешную землю, и, вместе с остальными пилигримами, сошедшими с корабля, долго продвигался вглубь материка, пока не осел в Сентфоре. Благодаря этому путешествию, совершённому в детском возрасте, когда наш ум гибок и восприимчив, я весьма сносно разбирался в навигации, географии и истории, хотя мой отец не был учёным. Он изготавливал протезы для людей, утративших различные части своего тела, и продолжил это ремесло на новой земле. Моя мать, вышедшая из семьи священнослужителя, обучив меня чтению и письму, скончалась от морской лихорадки, едва мы прибыли в Новый Свет. Другие мои кровные родственники остались в Европе, и я не знал, что с ними сталось.       Несмотря на явные различия, я почувствовал в Жозефине Брук родственную душу. Она, как и я, стремилась обличать пороки других, хотя пока делала это весьма скромно и неумело. Эта девушка могла бы стать моей верной ученицей, потому что без оглядки доверяла мне и внимала каждому слову, слетающему с моих уст. Очевидно, так же чувствуя внезапно возникшую связь, Жоззи не оставляла меня ни на минуту, заинтересованно следуя за мной, как уличная собачка, которую прикормила щедрая господская рука. Поощряя это рвение, я дал понять, что благоволю ей. Жозефина оказалась польщена моим вниманием. Выросший в обществе с суровыми нравами, я и забыл, как влюбчивы могут быть юные особы её возраста. Разумеется, Жоззи ещё не постигло глубокое разочарование жизнью. Она, рождённая среди слуг и роскоши, обласканная родительской любовью, не встречалась с трудностями и предательством. Однако, несмотря на эту разницу, ей, как и мне, никогда не вырваться из своей тесной клетки, никогда не оказаться в тех местах, о которых мы фантазировали в этот чудесный вечер.       Как и сея юная особа, я прозябал свою жизнь в Сентфоре, помогая своему родителю в его нелёгком мастерстве, стараясь, на свой свежий взгляд, привнести в него хоть немного красоты. Я учился работать с деревом, клеем и бумагой, но, признаться, не планировал идти по стопам отца и находился в поисках собственного призвания. Гораздо позднее, когда случилась та массовая истерия и любую представительницу женского рода могли сжечь на костре по обвинению в ведовстве, я научился тонкому ремеслу изготовления масок, найдя в этом своё утешение. Мне было бесконечно жаль этих так называемых ведьм, каждую из которых я знал с детства. Отец же мой, заделавшись ревностным пуританином, всегда водил меня смотреть казни и не давал отвернуться. Я не верил в ведовство, и видел лишь искажённые болью лица. Я страдал вместе с ними, и мечтал дать им возможность умереть достойно. Я даже пытался пронести в тюрьмы несколько самых простых и безобидных масок, чтобы дать возможность этим женщинам умереть достойно, скрыв свои лица, обезображенные побоями, полученными в ходе «справедливых судов». После угрозы ареста, я прекратил попытки и больше никогда не ходил на сожжение ведьм, разорвав с отцом всяческие связи.       Юность, проведённая в подобных условиях, оставила на мне неизгладимый отпечаток. Я не разучился видеть в людях красоту. Именно поэтому я влюбился в Аннет. Жаль, что она не обладала подобным даром. Поэтому я уничтожил свою любовь. Я научился видеть то, что скрыто под чужими масками, и проклятие истинных ведьм, в которых я не верил, лишь раскрыло мой талант. Я смотрел на Жозефину, и видел её пороки насквозь, но это не делало её менее привлекательной в моих глазах. Она хотя бы не скрывала свои тёмные мысли за миловидностью и благочестием.       Завершив длительный и весьма утомительный разговор, я предложил Жоззи потанцевать. Своим выходом в конце вечера, когда большинство гостей уже изъявило желание расходиться, мы изрядно всех взбудоражили.       — Вы очень необычный человек, — призналась девушка, подаваясь ко мне ближе. — И мне приятно, что Вы скрасили этот скучный вечер своим появлением.       Её напряжённые груди касались меня сквозь тонкую ткань платья. Моё мужское естество, которое, казалось, угасло, воспряло навстречу её молодой плоти.       — Мне казалось, что хозяйка вечера не могла скучать, — я заметил, как высокий статный юноша прожигает нас взглядом, и кивком указал в его сторону. — Боюсь, я нарушил чьи-то планы на ваш счёт.       — Я не подумала, что его планы могут быть важнее моих, — Жоззи окинула наблюдателя безразличным взглядом и рассмеялась, будто бы я произнёс нечто весёлое.       По её поведению я понял, что она подумала, и очень хорошо. Ситуация стала яснее некуда. Несчастный проигрывал в борьбе за сердце мисс Брук. Отчего-то мне захотелось доставить ему боль. Возможно, потому, что его светлые волосы и голубые глаза снова напомнили мне об Аннет. Я с двойным рвением принялся охаживать увивающуюся за мной девицу.       Признаться, давно я так не веселился. За весь вечер никто не потрудился узнать моё истинное имя или увидеть лицо, что скрывается под маской. Возможно, мой новый успешный облик, над которым я столько трудился, ввёл всех в заблуждение, но большей частью собственного прикрытия я, конечно, обязан Жозефине. Покидая поместье Бруков, я изъявил желание снова его посетить. Ловко расставив сети, я ушёл, прекрасно осознавая, насколько ограничено моё время.

***

      С того вечера тайная необъяснимая тоска завладела сердцем Жоззи. Жизнь для неё остановилась. В груди засело безумное томленье. Всё, чего она хотела — новой встречи с Человеком в маске, который столь сильно отличался от местного общества. Она так жалела, что даже мысленно могла обозвать этого человека королём шутов. Нет, он был прекрасным, великолепным другом, о котором она только могла мечтать, мудрым и великодушным. Ей было абсолютно безразлично, что за лицо скрывается под его маской, какого он возраста или титула. Его загадочный образ выместил собой молодого лорда Леннарда из её ночных сновидений и дневных грёз. Она не отвечала на письма Оливера, и знала, что пожалеет об этом, если только не изменит что-либо.       Таинственный путешественник решил задержаться в Сентфоре чуть дольше, чем на пару дней. Об этом судачили в городе, и служанки, охочие до сплетен, доносили это до ушей своей юной мисс. Жозефина мечтала снова его увидеть, но, не смотря на обещание о новой встрече, от Человека в маске не было ни весточки. Видя воздыхания дочери, отец сам спросил её о причинах, и потребовал честного ответа. Жоззи, опасаясь гнева родителя, призналась. Она никогда бы не осмелилась просить папу напрямую пригласить в дом незнакомого взрослого мужчину, но раз он спросил первый, можно было рискнуть. Отец лишь расхохотался в ответ, и приказал слугам тут же разыскать в городе Человека в маске и передать тому приглашение на ужин. К неожиданной радости Жозефины, её папа оказался крайне доволен просьбой дочери. Он радовался не только тому, что перестанет слышать томные вздохи Жоззи, которыми та навевала скуку на всех обитателей поместья, но и тому, что первый сможет поделиться новостями о таинственном госте, собравшись с другими мужчинами за сигаретами и бокалом виски. На Чарльза Глостера надеяться не приходилось — тот всё ещё был раздавлен своей потерей, и не давал о себе знать.       Днём, накануне столь важного события, Жозефина была сама не своя. С утра поставив на уши всех доступных ей служанок, она с особой тщательностью подбирала наряд. Всё, от платья до самой мелкой булавки в волосах, должно было быть идеальным. Отец лишь посмеивался над этой суетой, мать пожимала плечами, вспоминая свою юность, а старая Дельфи, как бы не желала она оставаться полезной, совсем не успевала за молодой хозяйкой.       В покоях Жоззи горели свечи и благовония, и от всей этой суеты и духоты у няньки закололо между рёбрами. Дельфина плюхнулась в большое кресло, тяжело дыша, покуда две расторопные девушки сооружали на голове Жозефины вечернюю причёску, закручивая её чёрные волосы в два тугих бублика. Дельфина принялась обмахиваться веером, разгоняя запах своего потного тела, по интенсивности соперничающего с ладаном. Суетливо бегающие глаза гувернантки следили за воспитанницей, будто стоит ей отвернуться, и Жоззи унесёт в окно с порывом ветра. Это поведение, обычно крайне раздражавшее юную мисс Брук, сегодня ни капли её не тревожило, а потому девушка участливо интересовалась мнением Дельфины о том или ином предмете гардероба. Она хотела оставаться милой, предчувствуя их скорую разлуку.       — Мисс Жоззи, мне тошно и уже рябит перед глазами, — устало произнесла гувернантка, когда пошёл уже второй час сборов без перерыва на чай. — Дело ли это, что молодая девушка впадает в такой экстаз ради незнакомого мужчины.       — Ты его не знаешь! — отрезала Жозефина, следя, чтобы служанки тщательнее закалывали пряди шпильками. Она едва могла усидеть на месте, так волновалась перед предстоящей встречей. — Он умён и смел. Таких мужчин нет в нашем окружении.       — Тот, кто прячет своё лицо не может быть искренен с тобой, — Дельфи сурово покачала головой. — Он очаровал тебя красивыми словами, но он так же может оказаться лжецом и убийцей. Я живу здесь не дольше тебя, дитя, но уже слышала и видела многое.       Служанки, до этого весело щебетавшие над головой Жоззи, испуганно примолкли. Их работа замедлилась, что совсем не понравилось молодой хозяйке.       — Отец не допустит того, чтобы я вышла замуж за убийцу, — небрежно бросила Жозефина, испытывая лёгкое раздражение. — Ты говоришь глупости.       — Ах, неужели Вы уже помышляете о замужестве с этим человеком! — воскликнула Дельфина, снова хватаясь за грудь. В её голосе в равной мере смешались страх, волнение и неприязнь к услышанному. — Вы даже имени его не знаете! И никто в Сентфоре не знает!       — Тебе-то покуда это известно, нянюшка? — Жоззи всё больше дерзила, не в силах себя сдерживать. — Ты не выходишь из нашего особняка.       — Зато знаю эту жизнь получше тебя, юная леди, — Дельфина не могла примириться с выбором своей подопечной и перешла на суровый воспитательный тон, которым отчитывала её в детстве. — Думать о замужестве с этим бесом, возникшим из ниоткуда — это грех!       — Да что ты всё заладила: грех это, грех то, — возмутилась Жозефина. Сегодня она была не намерена молчать. — Я хочу стать свободной, как он! И сделаю для этого всё, хочешь ты того или нет!       — Ты сведёшь меня в могилу, несносная девица! — в сердцах выкрикнула Дельфи, и её выцветшие от горя серые глаза наполнились слезами. — Ещё недавно ты мечтала о замужестве и богатстве, грезила о благородном лорде, а сейчас готова сбежать с незнакомым бродягой и оборванцем!       Жоззи замолчала. Она не собиралась извиняться за свои желания. Дельфина, дабы сохранить остатки своего достоинства, поджала губы и вышла из комнаты. Юная госпожа Брук не боялась, что гувернантка пойдёт докладывать родителям о возникшем конфликте: Дельфи давным-давно перестала рассказывать им о том, что связано с её воспитанницей. За столько лет кто угодно бы понял, что между родителями Жоззи и ей самой осталось очень мало доверия.       — А вы что замерли?! — взвизгнула Жозефина, выводя замерших в нерешительности служанок из оцепенения.       Юная мисс Брук продолжила сборы к ужину. Смотрясь в зеркало, она с трудом нацепила на своё лицо улыбку, оголив жемчужные зубки. Она не позволит этой мелкой ссоре всё испортить. Жоззи внушала себе, что ей безразличны чувства старой няньки. Она должна думать только о собственном будущем.       До прибытия долгожданного гостя Жозефина больше не встречала Дельфину и не видела её даже издалека. Привыкнув к вечно нависающей над ней тени, Жоззи испытывала тревогу от начавшихся в её жизни перемен, однако вскоре мысли о Человеке в маске вытеснили из её разума все тревоги. Он явился точно в положенное время и снова, как и обещал, оказался на пороге их дома.       Всё ещё очарованная днём первого знакомства, Жозефина испытала глубокое разочарование. Человек был вежлив и обходителен, как и раньше, но держался от Жоззи на почтительном расстоянии. Девушка принимала его как полагалось, старалась балансировать между своей привязанностью и соблюдением правил этикета, но добрый друг никак не отвечал на знаки внимания.       Ужин был великолепен. Стол, сервированный на четверых, ломился от еды. Таких роскошеств давно не подавали в их доме: отец приказал запечь целиком дикого поросёнка и подать его в обрамлении картофеля и жареных перепелов. Разумеется, глава семейства не мог не похвастаться своими охотничьими трофеями, и вечно перетягивал внимание на себя, вспоминая ту или иную весёлую историю. Ни сытная пища, ни светские разговоры, ни роскошная обстановка не развлекали Человека в маске. Он едва притронулся к еде и совсем не стремился поддерживать беседу. Жоззи незаметно пыталась привлечь внимание гостя, томно вздыхая и рассыпаясь комплиментами в его сторону, но он оставался холодным к её заигрыванием. Человек в маске оставил без внимания её нежный макияж, отливающий перламутром, наряд из тончайшей белой ткани, через которую при должном освещении было видно её молодое тело, и аметистовую подвеску, кокетливо спускающуюся в декольте. Всё это она делала только ради него, а Человек не замечал её стараний, будто более не существовало между ними никакой связи. Он даже не взглянул на неё ни разу и Жозефина начинала думать, что нафантазировала всё, что произошло на прошлом вечере. Самым главным ударом стало брошенное вскользь заявление о том, что Человек планирует покинуть Сентфор в скором времени. Сердце Жоззи разбилось на сотню маленьких осколков.       После ужина, перед тем, как в малую гостиную должны были подать чай, Человек в маске отказался раскурить сигары с хозяином дома, и вместо того попросил разрешения осмотреть личную библиотеку мистера Брука. Тот дал согласие, и слуги показали гостю дорогу. Выбрав подходящий момент, Жозефина тайком последовала за ним. Прокравшись к дверям библиотеки, девушка слегка приоткрыла створку и увидела, как Человек в маске ищет книги на полках. Он не просто любовался собраниями отца, а как-будто искал нечто важное для себя. Обследовал корешки всех книг, листал то, что мог счесть важным, а затем ставил на полку и продолжал поиски. Жозефина огляделась, и не заметив никого в коридоре и на лестнице, ведущей на второй этаж, проскользнула в библиотеку, прикрыв за собой дверь.       — Вы что-то хотели, мисс Брук? — поинтересовался Человек, даже не поворачиваясь к ней. Он её услышал, несмотря на то, что девушка вела себя тихо, как мышка.       Жоззи смотрела на его спину, как и при первой их встрече, и другие мысли роились в её голове. В прошлый раз она мысленно оскорбила его. Сейчас же едва не плакала от тоски и боли, сжимавшей грудь.       — Я пришла помочь Вам, — собрав волю в кулак, ответила Жозефина как можно спокойнее.       — Помочь мне? — тон Человека в маске показался ей насмешливым. — Или это Вы ищите моей помощи?       — Зачем Вы так жестоки со мной?.. — в отчаяние спросила Жоззи, но не получила ответа.       Между ними повисло тягостное молчание, нарушаемое только шелестом страниц и подавленными всхлипами. Дойдя до ниши, в которой мистер Брук хранил свои личные вещи, Человек в маске взял серебряный футляр и раскрыл его. Жоззи знала, что там он увидел две фотографии, весьма ценные для отца, но не нашла в себе силы одёрнуть гостя. На этих фото был изображён Мартин Брук: на одной карточке ещё совсем ребёнок рядом с Дельфиной и малюткой Жоззи, а на второй — уже почти взрослый мужчина, на охоте вместе с отцом, за год до того, как неизвестный убийца украл его жизнь.       — Слёзы Вам не к лицу, — произнёс Человек в маске, разглядывая фотографии. — Перестаньте жалеть себя, мисс Брук, и расскажите мне об этом мальчике.       — Это Мартин — мой старший брат, — покорно отозвалась Жоззи, перестав всхлипывать. — Он погиб десять лет назад. Ушёл в лес на прогулку, как делал очень часто, когда хотел остаться наедине с собой. В тот день он не вернулся домой, и поиски заняли ещё около трёх суток. Его вернули домой жестоко обезображенного. Лицо моего брата практически отсутствовало…       Жозефина погрузилась в воспоминания, о которых, казалось, избавилась навсегда. Вспомнила, как её отталкивали от тела брата, чтобы она не смотрела. Вспомнила, как Дельфина пыталась закрывать ей глаза, но она вырывалась и всё равно смотрела на кровь и грязь, которыми было покрыто нечто, бывшее когда-то лицом Мартина. А ещё она вспомнила фиолетовые цветы, прилипшие к его одежде и волосам…       — Должно быть, его ждало прекрасное будущее, — произнёс Человек в маске. — И Вы, вероятно, чувствуете себя обязанной жить за него и за себя.       Жоззи вздрогнула. Она снова почувствовала, как Человек задевает нежные струны её души. Он так хорошо понимал Жозефину, а потому в два раза больнее ранило его безразличие.       — Умоляю, заберите меня с собой, — произнесла Жоззи, складывая руки на груди. — Украдите меня из родительского дома, если потребуется. Я задыхаюсь здесь.       — А как же Оливер Леннард? — за маской, очевидно, скрывалась лукавая улыбка. — Вы идеальная пара. Он смотрит на Вас как на драгоценное сокровище.       — Разумеется, — жёстко ответила Жоззи. — Едва выбравшись из родительского дома, я попаду в дом мужа, где это сокровище он запрёт в шкатулку и больше никогда не выпустит. Лорда Леннарда интересуют земли моего отца, никак не я сама.       — Вы жестоки, — отозвался Человек.       — Как и Вы, — парировала Жозефина. — Итак, последнее предложение: подарите мне долгожданную свободу или убирайтесь отсюда!       Их разговор прервал скрип открывающейся двери. В библиотеку вошла Дельфина. Стареющая матрона сейчас была похожа не на деревенскую клушу, а на греческую деву-воительницу. Никогда ещё Жоззи не видела свою спутницу такой яростной и решительной.       — Вы?! — Дельфина указывала пальцем на Человека в маске. — Я узнала Вас! Вы отняли у меня сына, а теперь хотите забрать и дочь!       — Дельфи, говори тише, — тут же зашипела на неё Жозефина. — У тебя горячка!       — Он убийца! — Дельфина кричала всё громче. — Это он так поступил с Мартином. Я видела его в тот день возле нашего дома! Убийца! Убийца!       — Ты сошла с ума! — набросилась на неё девушка, беспокойно поглядывая на двери. — Ты испортишь мою жизнь!       Жоззи пыталась остановить няню, заставить ту замолчать. На её вопли скоро должны были сбежаться слуги. Жозефина обошла Дельфину со спины и зажала ей рот и нос ладонями. Крепко, как только могла. Няня билась с ней отчаянно, пытаясь укусить за ладонь или сорвать её руки со своего лица, но девушка держалась стойко. Она знала, что рано или поздно Дельфи, с её подкосившимся здоровьем, упадёт в обморок. И тогда у Жоззи всё получится. Человек в маске взирал на происходящее не двигаясь с места.       Вскоре Дельфина перестала трепыхаться и обмякла в руках Жоззи. Не в силах выносить её вес, девушка отпустила гувернантку. Та шлёпнулась на пол как мешок с мукой. Глаза её закатились, показав белки с красными прожилками, грудь больше не вздымалась, а лицо начало стремительно синеть. Жозефина осознала, что натворила, но не дрогнула. Она этого не хотела, но Дельфи мешала ей на пути к обретению счастья.       Накопившееся внутри напряжение вылилось слезами. Крупные капли катились по напудренным щекам Жоззи сами собой, и она не могла их остановить.       — Заберите меня отсюда, — взмолилась она. — Заберите. Я стану Вам другом, спутницей, женой. Я буду Вашей любовницей, если Вы того пожелаете. Кем угодно, только сжальтесь надо мной!       — Хорошо, я исполню Ваше желание, — спокойно произнёс Человек. — Вы станете даже большим, чем всё вышеперечисленное. Я дам Вам знать, когда придёт время уходить.       — Как Вы можете так поступать со мной? — Жоззи, казалось, только осознала случившееся. — Посмотрите, что я наделала…       В библиотеку начали сбегаться люди. Слуги были шокированы произошедшим, и тут же позвали хозяев дома. Вокруг всё завертелось, а Жоззи так и стояла, замерев, не осознавая произошедшего. Кто-то усадил её в кресло, чтобы она не стояла в проходе.       Человек в маске склонился над ней, нежно коснувшись её плеча.             — Я пошлю за Вами, ждите, — шепнул он девушке на ухо и скрылся в толпе слуг.

***

      Меня выставили из гостиницы через неделю, после заселения. Денег для продления аренды у меня не осталось. Похоже, что я ошибался насчёт чувства юмора Вильяма. Оно у него всё же имелось, и отомстить за эту издёвку я смогу не ранее, чем через десять лет. Малыш Вильям уже отправился в мир грёз, к мамочке под юбку.       Мне пришлось покинуть город и вернуться в лес. Для того, чтобы переждать оставшиеся дни, я разбил шатёр в самой чаще, где меня никто не смог бы побеспокоить. Благо, что основную часть своих трудов я уже закончил. Холод и голод мне были не страшны. Оставалось набраться терпения и дождаться своего подопытного кролика.       В начале она понравилась мне. Показалась живой. В какой-то момент я даже почувствовал, как замерший огонь любви снова охватывает меня, но присмотревшись я понял её истинную суть. Понял ещё раньше, чем её ладошка закрыла кислород той женщине. Увидев, как погибает няня от её неосторожных действий, Жозефина не припала к ней, не начала трясти свою невольную жертву или пытаться сделать что-либо другое, чтобы привести её в чувства. Она смотрела прямо на меня и в глазах юной мисс Брук я не увидел и толики сочувствия. Там были только страх и холодный расчёт, скрытый за притворными слезами.       Она была даже хуже, чем Аннет. Я возненавидел Жоззи в одночасье, и всё же согласился на сделку. Я заманил её в ловушку, о которой она пока не догадывалась, потому что безоговорочно верила мне, не догадываясь, как я презирал её естество. Ради собственной выгоды она предала любовь ближнего. Если бы не это, мы могли бы стать хорошей парой. Я бы нашёл способ позволить ей разделить со мной вечность, но эти отношения были обречены на провал. Жозефина влюбилась в мою ложь, а я жестоко обманулся. И за это поплатится она!       Люди не менялись. Сентфор не менялся. Скоро я свершу над злом ритуал, и обнаружу под красивой обложкой мерзкую гнилую плоть. Осталось только ждать.

***

      Покуда обитатели поместья Бруков скорбели по Дельфине, Жозефина сбежала из дома. Жоззи мысленно попрощалась с домом и с погибшей няней, чей дух тяготел над этой обителью скорби. Совсем немного она жалела своих родителей — за два дня они потеряли и дочь и её верную компаньонку. Однако побег Жозефины только к лучшему. Она совершила преступление, и как бы родители не покрывали её, рано или поздно это всплывёт наружу, и очернит честь их семьи. Своим побегом Жоззи избавила маму и папу от уймы проблем, и получила свою долгожданную свободу.       Человек в маске встретил её на опушке леса в назначенное время. Жозефина оценила его пунктуальность и надёжность. Сомнения в том, что этот благодетель может бросить её в беде, рассеялись как дым. Столь благородный муж не воспользуется её уязвимым положением, не причинит ей вреда и не выдаст властям. Человек в маске не дрогнул, наблюдая, как она убивает Дельфину, и не остановил. Он всецело был на её стороне. Жоззи не могла прийти в голову мысль о том, что лишённая эмоций маска, которую носил Человек, служила лишь зеркалом для тех, кто смотрел на неё.       Жозефина твёрдо шагала за Человеком в маске вглубь леса, не собираясь показывать, как она устала тащить саквояж, и как холодно ей в парижском синем платье, пусть сверху она и надела редингот, предусмотрительно закрыв шею и грудь пелериной.       — Надеюсь, Вас никто не заметил? — наконец-то спросил Человек, когда лес окончательно сомкнулся вокруг них.       — Не стоит беспокоиться. Все, кто мог заметить моё отсутствие в спальне, заняты подготовкой похорон, — сказала Жоззи, а затем добавила не без самодовольства:       — Дельфина сыграла свою роль в моём будущем.       Вероятно, она сморозила что-то не то, потому что дальше они шли молча. Жозефина поняла, что задела Человека, но была уверена, что всё пойдёт на лад.       Жоззи брела вперёд, едва разбирая дорогу. Ей так хотелось, чтобы Человек в маске подал ей руку и указал дорогу. Она так устала спотыкаться о камни и ветви, но ни разу не пожаловалась. Отважному путешественнику не нужна жена-нытик.       К великому разочарованию Жозефины, в самой чаще леса их ждала не повозка, а всего лишь небольшой покосившийся шатёр, провисший от сырости. Однако Жоззи твёрдо откинула свою гордыню, не позволив ни одной мерзкой мысли воцариться у неё в голове, и обрадовалась даже такому пристанищу.       — Надеюсь, мы здесь не задержимся, — произнесла Жозефина самым нежным тоном, на который она была сейчас способна.       — Здесь мы переждём ночь, а утром двинемся дальше, — ответил Человек, приподнимая полог шатра и приглашая её внутрь.       Жоззи оставила свой саквояж прямо на земле у входа. Когда Человек в маске прошёл следом за ней и зажёг масляные лампы, девушка смогла осмотреться. Место пребывания Человека слабо напоминало временный лагерь, а больше походило на лабораторию. Большую часть пространства занимали два грубо сколоченных стола, заставленные колбами с тёмной и светлой жидкостью и заваленные обрезками кожи, бумаги и тканей. По центру одной из столешниц между разложенными в ряд ножами и кистями разных размеров, лежало нечто похожее на унылое человеческое лицо. В дальнем углу шатра сиротливо примостилось старое потрёпанное кресло.       — Что Вы здесь делаете? — спросила Жоззи, испытывая нарастающую тревогу.       — Жозефина Брук, я полагал, Вы прозорливее, — усмехнулся Человек. — Я создаю здесь мои маски.       Жоззи опешила. Конечно, на столе лежала маска. Она не могла и представить, что маску, которую её спутник носил на лице, он сотворил сам.       — К слову о масках, — Жозефина умело, как ей казалось, скрыла свою растерянность. — Прежде, чем мы двинемся дальше, я хочу увидеть Ваше лицо. Спешу заметить, что мне ещё не поздно вернуться домой и выйти замуж за лорда Леннарда.       — Что ж, если Вы настаиваете.       Человек снял маску. Увидев его лицо, Жоззи дрогнула, но не ужаснулась. Кожу лица и шеи покрывали выпуклые розоватые шрамы, казавшиеся бордовыми в неверном полумраке. Девушка изначально догадывалась, что увидит нечто подобное. Однако, не смотря на отметины, Жозефина разглядела его мужественные черты лица. Ей захотелось прижаться к его атлетичному телу, коснуться мягких волос, поцеловать губы, а затем исследовать каждый шрам на этом благородном лице. В груди девушки разлилось тепло, от которого она согрелась настолько, что щёки предательски запылали огнём. Жоззи знала, что сможет полюбить его не смотря ни на что.       — Вы довели меня до страшных дел, — прошептала Жозефина, приближаясь к своему спутнику. — Но я не жалею.       Сняв перчатку, Жоззи протянула руку и осторожно огладила ладонью его обгоревшую щёку. Раны давно зажили, но Человек поморщился, словно от боли. Видя его истинные эмоции, Жозефина испытывала экстаз, словно между ними происходило нечто запретное и интимное. Обуявший её жар спустился вниз и сосредоточился между бёдер. Большим пальцем она провела по его полуоткрытым губам, будто готовым для поцелуя.       — Жозефина, перестаньте, — твёрдо попросил Человек.       — Зовите меня Жоззи, — проворковала она нежно.       Его лицо в мгновение ока исказила дикая ярость. Он грубо перехватил её руку и вывернул так, что от боли Жоззи не смогла пошевелиться. В другой руке у него как из ниоткуда оказалась серая маска с сине-фиолетовыми узорами, ранее лежавшая на рабочем столе.       — Жоз-з-з-з-з-и-и-и. Это имя подходит тебе, маленькое приставучее насекомое! — закричал Человек, прижимая маску в лицу Жозефины и не давая ей глотнуть ни капли воздуха.       Вместо любовного экстаза мозг Жоззи пронзила вспышка боли. Глаза девушки заслезились от густой и липкой жидкости, которой была смазана внутренняя поверхность маски. Она пыталась отбиваться, но всё было тщетно — мужчина был гораздо сильнее её. Она вслепую махала руками и безумно визжала, не осознавая, что тем только приближает свою кончину. Маска закрыла приток кислорода окончательно. Веки, ноздри и губы Жозефины склеились от тёмной жидкости. В последней вспышке сознания она увидела Дельфину, а затем всё провалилось во тьму.

***

      Я отпустил её. Отшатнулся, едва держась на ногах, словно вся моя сила ушла на то, чтобы прижимать маску к её лицу. В глазах помутилось, лоб покрылся испариной, рубашка прилипла к телу. Никогда я не чувствовал себя таким жалким и слабым. Я хотел надеть собственную маску, но не успел донести её до лица, как она выпала у меня из рук. Я подниму её позже, свою великолепную маску-обманку, творение не менее шедевральное, чем то, которое я надел на Жоззи. Пятясь назад, я наткнулся на кресло и, упав в него, наконец, смог расслабиться.       Ещё не рискуя смотреть на свою жертву, я уже понял — всё сработало. Почувствовал, как сжимается моё нутро, словно сама смерть запустила туда свои костлявые пальцы. Если только всё действительно получилось, я смирюсь с этой болью, и буду принимать её как должное. Однако извиняться за своё поведение я не стану. Я могу быть настолько жестоким к своим жертвам, насколько захочу. В этой девушке обнаружилось столько грехов, что я не знал, какой выбрать. Маска должна была сама принять решение.       С опаской я взглянул на тело девушки, лежащее на земле. Я ожидал увидеть, как она корчится от боли, но Жозефина выглядела всё такой же умиротворённой, как и раньше. С ней происходила трансформация, и я видел это собственными глазами. Чёрные волосы стали короче, лицо приняло гротескные черты, кожа стала серой и блестела, как хитиновый покров у насекомых. Конечности удлинились и изогнулись под немыслимыми углами. Жозефина Брук стала напоминать паука. Отвратного паука. Но для меня она была прекрасна. Слетела маска природной красоты, обнажив её истинную порочную суть.       Я рассмеялся и откинулся в кресле, запрокинув лицо. Ветки деревьев раскачивали верх моего шатра, отбрасывая на него свои причудливые тени. И вдруг я понял, что недостаточно будет просто искать грешников и надевать на них мои маски. Я хочу показывать результаты моей работы. Не имея возможности покинуть Сентфор, каждые десять лет мой театр уродства будет гастролировать в этом городе, обнажая чужие пороки, и тогда те, что тянутся ко тьме, сами придут в мою обитель. Так, как это сделала Жозефина.       Только из-за своего детского наивного желания обрести мнимую свободу, она убила свою няню. Няню, которая знала всё и как могла уберегала свою подопечную от греха. Жоззи стоило оставаться ей благодарной, и поумерить девичью спесь. Хотя всё произошедшее сыграло мне на руку. Я наконец-то вспомнил эту семью. Семью, лишившуюся наследника десять лет назад, когда я ещё не знал, как правильно обращать людей. Брат Жозефины стал одним из неудачных экспериментов с соком чёрного морозника, но о его трагической гибели она больше не вспомнит. Не вспомнит даже собственного имени, но я подскажу ей. Позволю оставить своё настоящее имя. Она будет моей примой и получит всё, о чём мечтала.       — Жоззи, — снова произнёс я, словно пробуя его на вкус, уже по-другому. Но она не откликнулась.       Тогда я забрал все необходимые вещи, побросал их в саквояж Жозефины поверх нарядов и золотых украшений, и разлил масляные лампы. Скоро от шатра и моих экспериментов не останется и следа. Я наконец-то скрыл своё лицо под маской, подхватил Жоззи на руки и понёс глубоко в лес. Дальше, чем заходил любой человек. Я положу её в свежую могилу, и увижу только через десять лет.

***

      Жоззи просыпается на холодной рыхлой земле, которая выталкивает её на поверхность, как мать, выталкивающая ребёнка из своего чрева. Она открывает глаза и делает глубокий вдох, ощущая густой сырой аромат леса после дождя. Да, дождь прошёл совсем недавно, и потому она отряхивается как животное, скидывая комья грязи со своих волос и платья. Одежда её изрядно потрепана, и Жозефине хочется побыстрее скинуть эти смешные прогнившие тряпки.       Человек оставил её одну, но Жоззи это не беспокоит. Связь с её хозяином всё ещё крепка, и она готова идти на этот зов. На ходу она потягивается, устремляя к сером небу свои длинные конечности. Она то переходит на бег, то делает колесо, не сразу заметив, как покидает пределы леса и выходит в город, не обращая внимания на испуганные вскрики жителей Сентфора и их затравленные взгляды. Однако, в глубине души она польщена их вниманием. Жоззи хочется, чтоб её заметили. Сделав несколько кувырков через голову, девушка приветливо машет горожанам, хотя никто из них ей не друг. Она находится в чужом новом Сентфоре, которому ещё только предстоит познакомиться с Жоззи.       Жоззи врывается под разноцветный полог шатра, который занимает своё место на городской окраине. Ловко огибая снующих туда-сюда рабочих, она скачет между скамей и проходит по узким деревянным реям, как по канатам. Темнокожие незнакомцы в одежде рабочих пялятся на неё, едва не сворачивая шеи. Ещё никогда Жоззи не чувствовала себя такой раскрепощённой. Человек в маске освободил её. Отчего конкретно — она не помнит.       Её благодетель уже стоит на сцене, руководя чернокожими трудягами, возводившими их театр. Да, так это называется.       — Добро пожаловать домой, Жоззи, — произносит он. — Твоя личная гримёрная находится в дальнем конце шатра за сценой. Приведи себя в порядок прежде, чем сюда заглянут любопытные гости.       — Как пожелаете, мой господин, — Жоззи изображает кривой реверанс и улыбается Человеку в маске, зная, что он улыбается в ответ. Просто не каждый сможет это разглядеть.       Жоззи проходит на указанное ей место. За несколькими тёмными ширмами скрывается то, что Человек называет её личной гримёрной. В зеркале, установленном на низком столике, Жоззи разглядывает свою новую внешность: серую кожу и неровные ряды зубов, торчащие между тонких губ, разного размера глаза и короткую стрижку. Она изгибает под немыслимым углом свои членистые конечности и пытается понять, как выглядела раньше. Этого ей неизвестно. Одно Жоззи ясно точно: вся эта косметика, разложенная на столе, ей не нужна. С визгом она скидывает баночки с красками и кисти на пол, а затем безумно хохочет, довольная своей проделкой.       Тёмно-синее платье на ней порвалось и запачкалось. Оно уже ей не подходит. Сорвав ткань, Жоззи обнаруживает под ней серые панталоны и бежевые чулки — это ей нравится. Порывшись в куче одежды, сваленной в углу гримёрной, она дополняет свой наряд чёрной блузой, красным фраком и чёрными полуботинками и снова любуется собой. Смутно Жоззи припоминает, что в её время такую одежду женщины носить не могли. Перед глазами вдруг начинают мелькать старые образы малознакомых ей людей. Она даже может назвать их, хотя сомневается в том, что они много для неё значили. Маман и папа́, Мартин, Дельфина и лорд Оливер Леннард…       Жоззи замирает лишь на минуту, а затем снова фокусирует свой взгляд на отражении в зеркале. Чего-то ей не хватает. Её взгляд зацепляется за кнут, висящий на одной из расставленных вокруг ширм. Схватив его, Жоззи проворно взмахнула им. Тугое кольцо плотной кожи расправляется, и соприкоснувшись с землёй, хлыст издаёт пронзительный треск. Вверх взлетают куски травы и почвы.       — Прекрасная Жозефина! — громко объявляет она свой будущий номер, и начинает забывать всё, что ей только что привиделось.