"День рождения"

Следы растекались и въедались в узор пола; прямоугольники ламината переходили в сухие линии на стопах, а оттуда, дорогой прыщей, ссадин, шрамов и бородавок — на завихрения кожи на пальцах. Он не оставлял кровавых следов; просто земля там, где он ступал, начинала кровоточить — и останавливалась, стоило ему пойти дальше. Проемы между паркетными дощечками, бульварными плитками, бетонными моноблоками заполнялись сразу и целиком, как маленькие ванночки, а сырая земля пропитывалась кровью насквозь, так, что на ней некоторое время нельзя было лежать. Подростком он отказался от обуви, однако вернулся к ней, когда поранил ногу о бутылочный осколок: кровь кровью, а от мусора на земле она спасти не может. Бабушка сказала, что это потому, что к нему стремится всякая умершая плоть, а на земле нет такого места, где не умирали бы люди; также она верила в то, что пчёлы спасают от жара солнца и что в воде хранится память тысячелетий, так что он не особенно верил её словам. Но всегда лучше хоть какое-то объяснение, чем полное их отсутствие. Пол дома мыли разве что перед приходом гостей; его никто не хотел запирать, но он добровольно прятался в комнате, просто чтобы не пугать других людей, которые совершенно не заслуживали сталкиваться с его тайной. Так же он думал и про людей на улице, но с возрастом стал мизантропом и потерял всякое желание оберегать человечество от себя. Если ты не признаёшься в том, что ты виноват в происходящих странностях, их вряд ли будут связывать с тобой; это, конечно, не касалось мест, куда он приходил постоянно, там-то уже давно все всё поняли, но таких мест было не так уж и много. От общего образования пришлось отказываться, поход к доктору плотно заменило домашнее врачевание, а нос из дома он высовывал в самых редких и исключительных случаях. А если перепрыгивать с островка на островок посреди кровоточащего океана, то можно даже и не испачкаться. Жальче всего было животных: собака чувствовала себя неуютно и пугливо скулила, так что её пришлось отдать, а вот кота, лазившего по всему дому так же легко, как невыводимые из квартир муравьи, необходимо было каждый день мыть, так что его тоже в итоге отдали. Оставались лишь жабы, запертые в террариумах, глазастые и флегматичные, не знавшие, что мир, находящийся за стеклянными пределами их маленьких жилищ, устроен ненормально и противоестественно. Тараканы даже если и чувствовали какую-то странность, то сказать об этом не могли, и лишь не взбирались на руки хозяина, а летучие мыши не спускались вниз и не подходили близко к тому, кто их кормит. Обидно, но без них можно сойти с ума от скуки и одиночества. Никто не должен быть одинок. Даже тот, к кому тянутся мертвецы. Конечно, были папа и мамы, была сестрёнка — глазастая, со ртом, усеянным в две ряда маленькими круглыми зубками, так что она могла блистательно кусаться, но вот рвать плоть её особенность никак не помогала. Была бабушка. Была Ева — вот сейчас он направлялся к ней через парковку, отмечая краем взгляда выплывающую из-под бетонных моноблоков кровь. Был даже друг, Степан — человек, который умел жизнерадостно не удивляться происходящему. Человек, странность которого — бесконечное жизнелюбие и пугающее не-эмпатическое спокойствие, непоколебимое и удивленное тем, что у остальных его нет. Но животные — это совсем другое дело. Он еле-еле научился их убивать. Когда ты врачуешь, ты заботишься, ты колдуешь, умение пресечь чужую жизнь необходимо; магия, как и кулинария, строится на веществах, плоти и химических реакциях. Кровь только что убитой мыши действует иначе, чем застоявшаяся холодная кровь младенца, но для магии нужно и то, и другое. Иногда ничего из этого — но такую магию он не понимал и не мог ею управлять. Он мог разве что не прибегать к колдовству, которому нужна свежая человеческая кровь, но, глядя на то, как вокруг него кругами на поле расползаются кровавые волны, въедающиеся в траву и камень, понимал, что это только вопрос времени, выпестованной храбрости и окончательной потери веры в человечество. Рано или поздно он дойдёт до этого — но он надеялся насладиться временем, пока он не превратился в зловещую, сумасшедшую и опасную ведьму, несущую смерть и разрушения. Пока существование не станет пустым и невыносимым. *** Кошка издаёт оркестром феерию звуков. Ей не нравится мыть лапы, ей не нравится сидеть на руках, ей вообще не нравится, когда её что-либо заставляют делать. На полной обнажённой груди Евы — чересполосица шрамов от когтей: какие-то заживают дольше, какие-то быстрее, главное — не давать людям понять, что дома творится настоящее форменное насилие. Над животным, конечно, а вы о чём подумали? Ева даже немного гордилась своими шрамами. Ей не нравилось получать боль при порезе — бывают и такие сумасшедшие, которые ставят боль в основу своего колдовства, Ева, понятное дело, нормальная, не из таких — но ей очень нравились следы на теле. Они выглядят исторично. Они кажутся таинственными. Они — приоткрытое окошко в прошлое, которое, скорее всего, выглядит пресно и скучней, чем сами шрамы; ну что героического в кошачьих царапинах? А в укусе ворчливой агрессивной ши-тцу? А в порезе об торчащий гвоздь? Да ну, ерунда это всё. Не надо объяснять то, что находится у тебя на теле, просто гордись этим. Будь то полнота, шрамы, веснушки, бородавки, родинки, рахитичные колени или следы псориаза. Ева поморщилась: маленькая Феофана выпустила когти, зацепилась за халат и в два прыжка оказалась на полу. Но смутило Еву вовсе не это: она услышала со свои мысли со стороны, поняла, что пользуется риторикой ненавистных ей городских ведьм, и устыдилась саму себя. И разозлилась. И ещё захотела запечь курицу под соевым соусом с чесноком, но это уже потому, что похожий аромат доносится со стороны улицы. Она не любила ведьм. У неё были подруги — все ведьмы как одна, но это не то же самое. Ева ненавидела ведьм как общность. Любая идея, какой бы благой она не была, тускнеет и уродуется, стоит её апологетам стать единым коллективом. Талантливый инженер прекрасен, но профсоюз инженеров превращается в монструозный бюрократический аппарат, занимающийся только тем, что выбивает путёвки в санаторий где-нибудь в Анапе, и получает приглашения от муниципалитета. Одна мамочка — Мадонна, две мамочки — курлыкающий дуэт, три и далее — чудовищная мешанина из орущих людей, распихивающих своих выродков на каждый свободный сантиметр земли. Семьи, рабочие коллективы, компании друзей, массовые мероприятия — степень ужаса, которые они несут в себе, разнится, но неизменна их невыносимость. И ведьмы ещё хуже, потому что пытаются быть единым движением в области, где каждый путь требует одиночества и личного познания истины. Ева в сотый раз отказывалась быть наставником, «тьютором», прости боги. Её уговаривали. Хвалили, конечно, ведь добрые слова улучшают коммуникацию между людьми. Ставили в упрёк «а что вот ваш там ученик» — ну так и должно быть. Ученик один, время свободное, а ручка решает слова в сканворде, а не ведёт журналы или, чего доброго, колдовской дневник. Извинялись. Говорили «Ну как решите, так и поступим». Мило, но вежливость плохо скрывает обиду, мстительность, непонимание и прочие естественные чувства. Они угадываются, даже если человек улыбается совсем уж широко и легко переходит на другую тему; это не потаённое понимание чужой человеческой души, а практика долгого вглядывания в мутную поверхность воды, желая увидеть на глубине какое-нибудь движение. Да, рыбачкой Ева была изрядной; а ещё она грибы собирает в кладбищенском лесу и это тоже позволяет немного лучше понимать людей. Как с ними следует поступать, если они червивые. Ну и руку хорошо ставит, чего уж там. Звонок в дверь смутил только лишь слегка. Ева никогда не могла вовремя собраться, и теперь мысленно ворчала, что Феофана пошла на лоток именно сейчас, а не десятью минутами раньше, когда ещё можно было сменить футболку. Ну нет так нет, пятна от масла и кофе не худшее, что может увидеть ведьма. А это ещё и не будет жалко потом выкинуть, когда… Снова звонок. Ох. Она не привыкла к тому, что кто-то приходит вовремя, и думала, что у неё ещё есть минут пятнадцать-двадцать. Фефа, ну как же так? *** Иногда крови становилось больше, иногда меньше, и он не знал, с чем это связано. Не с настроением: он не бывает весел или зол. Не с лунным месяцем: луна прибывала и убывала, а кровавые пятна по земле растекались так, как им было удобно. В конечном счёте он пришёл к выводу, что они существуют как бы параллельно ему самому, и смирился с этой мыслью. Она ему даже нравилась: его понимание мира строилось на том, что он — мир — непредсказуемый и принципиально непознаваемый. Он не хаотичен, нет; случайность не хаос, случайность не беспорядочна, случайность — тоже алгоритм, но тот, который нельзя вычислить рационально. Просто какие-то вещи случаются; иногда случаются странно, и эта случайность, на самом деле, важный небесный дар. Божественный, если бы боги существовали. Ну, почему бы им, с другой стороны, не существовать. Когда ему открыли дверь, кровь расползлась по подъездной площадке, а он гадал, поднимется она до щиколоток или нет. Вроде бы не должна, но никогда ничего нельзя предсказать наверняка. Поэтому мантические системы не работают, ни одна. Прорицания — не то, что можно сделать наукой или постоянной практикой. Они как кровь, что преследует его ноги — просто существуют рядом и преследуют тех, кто обременён их пониманием. Никогда в жизни не хотелось бы ему стать прорицателем. Достаточно с него и того, что он ведьма. — Я тебя не ждала вовремя. Господи, какую лужу ты здесь устроил! Заходи, пока никто не видел. В детстве ему было страшно стыдно за себя, и он пытался отмыть то, что оставалось после его появления; но нет никакого смысла в мытье полов, если кровь продолжала приливать к его ногам. Лучше дать другим людям всё сделать правильно, когда у тебя не получается. Голая стопа вылетает из слабо зашнурованного ботинка и опускает на мокрый пол. Разбросанные по всему коридору капли розовеют; не будь так темно, он бы даже любовался на то, как они смешиваются с кровью, как красный цвет тускнеет, расползаясь по всем водяным капелькам, оставшимися после умытой Фефы. Шерсть и вода делают пол пятнистым и неприятным. Но это не страшно; магия вырастает из мусора. Кости, не захороненные в земле, шерсть, зубы, органы, глаза, вода и снег, пепел и листья — мир раскладывается на запчасти, чтобы помочь магии свершиться. Ну и кровь, конечно, тоже. С этим у него никогда не бывает никаких проблем. Тётушка — мастер мусорной магии. У неё всё идёт в дело: пуговицы и игральные кости, череп убитого в мае 1945-го года барана и спички, жестяное ведро и куриные клювы — всё, можно раздобыть обыкновенными и умопомрачительными способами. Сейчас, быстренько отмыв подъездную площадку, она, легонько всполоснув руки, пошла творить — создавать кофе из горьких несъедобных зёрен, слишком старых даже для того, чтобы быть заваренными обыкновенным способом. Тот факт, что руки Тётушки недостаточно чистые, добавляло её колдовству особенности: каждый раз её кофе становился личностью со своею собственной историей. Всё, что она делала за день, отпечатывалось на его вкусе — и ему это очень нравилось. Такой, конечно, в бездушно-чистых сетевых кофейнях не попьёшь — и, наверное, слава всем несуществующим богам. Там это совершенно другой ритуал, требующий иных культуры и отношения. Хотя какая ему разница, всё равно в такие места ему вход закрыт. Они с Тётушкой работали молча. Он чувствовал её на каком-то примарном, инстинктивном уровне и выполнял то, на что она даже не успевала ему намекнуть. Выполнял не всегда хорошо, но на то и ученичество — когда тебе дозволительно совершать ошибки и быть круглым идиотом. Это такое негласный способ коммуницировать с наставниками: один всегда идиот, другой всегда умный, и раз от раза эти роли меняются друг с другом. Традиция, более древняя, чем ждать в день зимнего солнцестояния новых вестей от весны, которые — и ты об этом знаешь — не появятся ещё очень и очень долго. Но он старался. Честно старался. *** — Ребёнок, кофе будешь? Молчаливый кивок лобастой несвежей головы. Не красавчик, конечно, но порой ведьмы выглядят куда хуже. Правда, не в семнадцать лет, но, с другой стороны, ждать от мальчика-ведьмы несметной красоты было бы не только неразумно — просто бессмысленно. Ха, мальчик-ведьма, она сказала это про себя. Ну и… пёс с этим. Ева немного гордилась этой своей находкой. Она всегда проявляла интерес к тому, что презирали и осуждали другие ведьмы, что молодёжь, выросшая на «Бегущей с волками» (прости боже), инклюзивных мультфильмах и свечках из «Рив гош», что старые и пожившие клушки, сочетающие безвкусные золотые крестики с пластиковыми пентаграммами на шее. — Мальчики не могут быть ведьмой, — говорили они. — Ведьма — это не социальный статус, это то, что присуще только женщинам, чёрт подери. — Почему он не называет себя колдуном? — Почему не магом? — Да что с ним не так? Что не так с его матерью, в конце концов? Как ведьма может допустить такое? — Ага, — сказала Ева. — Интересно. Это, конечно, подростковое чувство протеста. Еве сорок, на вид пятьдесят пять, а душа у неё по-прежнему оставалась пятнадцатилетней. Это в итоге привело к хроническому гастриту, перманентной нехватке денег и обидам на человечество, но зато позволяло найти общий язык с подростками… с некоторыми из них. С этим, например, общего языка не было до сих пор, но так ведь они и не разговаривали. Вот сейчас он мацерирует кости: всё внимание на предмет, краешек глаза фиксирует действия наставницы, сутулость лет через десять перейдёт в горб, а босые ноги с фиолетовым ногтём на большом пальце чапают по ламинату, уже сочившегося чистой, не принадлежащей никому, а потому абсолютно бесполезной для колдовства кровушкой. Хотя Ева внимательно всмотрелась в ученика и увидела, что он всё-таки использует сочившуюся из всех углов кровь, и ей это очень сильно не нравилось: она пока не начинала разговора на эту тему, оттягивая неприятную правду как можно дальше от себя. Конечно, если у тебя есть волшебные способности, то их нужно использовать. Но не кровь же, в самом-то деле. Ну всё, скелет с мясом залит щёлоком, можно ставить в ванную. Запах, конечно, будет специфический, но неудивительный для женщины, годами собирающей скелеты интересных животных. Всех соседей, которые были несогласны с хобби Евы, она уже выперла, остались только самые крепкие и равнодушные. Один раз только возникла проблема, когда соседка по лестничной клетке увидела, как Ева отмывает кровь после этого чудика; еле-еле удалось её убедить, что тут нет никаких трупов, это всё, конечно же, китя, которую подрал какой-то доберман… Кстати, где китя? А, ну конечно же, в спальне. Да, животные не любят тех, кто связан со смертью. И необязательно для этого заниматься магией мертвецов: одна такая странность выделяет не только среди людей, но и среди живых существ вообще. Жаль, парень рано или поздно окончательно уйдёт от них. И неважно, станет ли он одной из тех сумасшедших, что болью и смертью закармливают Тех, Кто Живёт Помимо, или потеряет берега и окончательно сойдёт с ума: в случае этого странного паренька нет вообще никакой разницы. Он не здешний. Он вызывает к жизни мертвецов одним своим шагом. Он смотрит так, как не смотрит никакая ведьма. Ведьма Серёжа. Звучит-то как. *** Жмых падает на ткань, покрывая вымоченными в воде частицами кофейных зёрен ногти, сушёные лепестки крапивы и уже разложившийся протухший сыр. Всё это тщательно завязывается, опускается в воду, затем подвешивается куда придётся; можно на балконе, но тогда придётся объяснять соседям, что тут произошло и что ты делаешь. Ванная опаснее: там много мыла, много животного жира, воды; это как при готовке — важно буквально всё, что ты делаешь, любая термическая реакция необратима. Другим это не мешает, но он колдует бережно, аккуратно, не допуская ни малейшего отхода от интуитивно понимаемой рецептуры. Зелья не делаются по списку, зелья делаются по наитию. Но это должно быть самое требовательное, самое беспощадное, самое капризное наитие, которое очень легко сбить легкомысленностью или неряшливостью. Кровь на полу, немного на стенах, проникает сквозь дырки на стенах, трещины и отверстия для проводов и вентиляции. Нет места, где не умирали люди. Может быть, даже не только люди. Свёрток повешен среди остальных; он похож на мешок с уже утопленными котятами, отяжеляющими его, из которых сочится вода и жизнь. Остальные выглядели не лучше — и пахли не особо: вот тут не мешок, а мокрая книжка-пресс, под которой собраны прокладки с менструальной кровью и вороньими перьями; вот тут мешочек с кладбищенской землёй и детскими слезами — потому он суше остальных, а вот здесь собрано невыразимое и отвратительное, что его язык не осмеливался произнести. Кажется, всё. Теперь пора на улицу. Раз в несколько часов Тётушка выгоняла его к заброшенной стройке; она, видимо, понимала, что там ему будет лучшее место, а она пока помоет противный пол с липкой ничейной кровью и попытается оттереть чем получится окровавленные стены. Это был хороший план; ему нужно было развеяться после духоты её квартиры, некомфортной заставленностью полок и других поверхностей. В его мире, состоящем из идеальных линий и их пересечений обилие деталей вызывало головную боль; он не понимал, зачем они нужны, и уставал от предметов не слабее, чем от людей. А людей-то на заброшенной стройке почти и не было. Изредка могли попадаться ребята-приключенцы, для которых заброшенная стройка — таинственная мекка, полная чудес и постепенного взросления от ничего не знающих карапузов к отважным взрослым; а ещё были редкие наркоманы, трусливо уползающих подальше от людей, хмурые граффитчики, на которых он как-то раз посмотрел, и они больше не думали к нему соваться (вероятно, потому, что сочли его редким наркоманом и брезговали дотронуться), а ещё какие-то люди, но они случались крайне редко и смотрелись в этом антураже странно и неестественно. Его так и тянуло снять в этом месте ботинки. Но знал, что мать уничтожит и его, и это место, если вдруг он подцепит тут столбняк или чего похуже. Родителям, конечно, большая разница, от чего он умрёт и когда. Это важно. Это, в какой-то степени, один из смыслов их жизни — сделать так, чтобы он продержался как можно дольше, как можно… целей. А ему что за разница. Четырнадцать или восемьдесят, двадцать семь или сто двадцать — опыт относителен и не имеет ценности, если его не сопровождает понимания. У живых не может быть понимания: они конечны и в какой-то степени зависят от своей смерти. А когда умрёт он, он расплывётся на сотню маленьких капель и впитается в землю формой никогда не высыхающего кровавого пятна. Тогда знание посетит его, тогда он будет понимать, что к чему; и какая разница, каким он тогда будет? Да хоть камнем: мудрость не посещает сложных. Наивных, впрочем, тоже. Он проводит носком ботинка по земле; забавно, раньше она так никогда не делала. Рисунок кровью по траве — слишком эффектное колдовство, он никогда к такому не стремился и не понимал прелести такой очевидной магии. Может быть, дело… Нет, это даже не так красиво: трава заставляла проведённую кровавую полосу выглядеть неровной и прерывистой. Как рисунок почти высохшим фломастером на бумаге. Странный какой-то день получается. Он дождался положенного получаса и медленно направился в дом Тётушки. Напоследок он всё-таки не выдержал и снял ботинки; сентябрьская земля уже похолодела, но оставалась мягкой из-за всё ещё пышной травы. Голые пальцы ног с безобразно отросшими ногтями нащупали куски щебня; надо взять один или два, пригодятся ещё. Интересных вещей на стройке не бывает, так что приходится довольствоваться маленькими, невзрачными, но всё ещё сохраняющими свою историю. Ведь какие-то руки касались его. Какие-то ноги наступали, когда он лежал на земле. Ветер обдувал его, как какую-нибудь гальку на берегу травяного моря. Это… странно? Это красиво. А ведь ещё он мог содержать в себе частицы горных пород, добытых где-нибудь на Кавказе или Урале, или может быть даже дальше; жаль, что он не умеет на ощупь, на глаз выяснять происхождения камней. Это важное, нужное, полезное знание. У Тётушки много всякого знания, но этим она вряд ли владеет; да ей и ни к чему. А вот ОНА… ОНА, может быть, и знает. Надо будет спросить при возможности. *** Уборка утомляла и отнимала силы, которые можно было бы применить к учёбе; но ещё полчаса пребывания Серёжи в квартире — и кухня окончательно превратится буквально в кровавую баню. Он, конечно, уже тут как тут — пришёл, топая грязными пятками по свежевымытому полу. Когда ведьма разувается — это плохо; хуже когда раздевается, в наготе скрывается слишком много силы, чтобы её можно было тратить на магию. Другое дело — заарканить мужика, но и тогда нагота опасна, ведь она может стать восхитительной. Никогда не следует доверять ничему восхитительному. Они продолжили обучение. Мальчик — безусловно талантливый, с цепким взглядом, пальцами, чётко выверяющими граммовку, но всё ещё остающийся мальчиком; хорошо понимающим интуицию, как настоящая ведьма, но не дающий волю своему бессознательному. Наверное потому, что знает, чего от него ожидать, и потому сильно его боится. Нет, не боится, другое слово… не даёт себе воли. Вот над чем стоит у него поработать, а вовсе не над понимаем природных сил — с этим у него, кажется, всё более или менее в порядке. — Оно живое. Ева на секунду испугалась, затем опешила — именно в таком порядке. Она не привыкла, что с ним можно разговаривать. Она вообще не была уверена, что он способен говорить — вне ситуаций, когда это жизненно необходимо. Но самое страшное — она не опознала, к чему же относятся его слова. Кто живое? Она? Ну определённо, но вряд ли это то, о чём говорит Серёжа. Деревяшка, которую он чистит от коры? Страшное полотно на стене, скрывающее дырку в кафеле? Что? — Что? Серёжа не стал говорить, а провёл линию в воздухе, указываю на коридор. Ева, не будь дурой, обернулась — и всё поняла. Оно пока не шевелилось. Эта жизнь едва возникла, она слегка пробивалась сквозь старую ткань от разорванного на множество кусков старого пододеяльника. Нельзя было сказать, чем оно являлось — но это явно не тот эффект, которого добивалась Ева. Открывать сейчас — значит впускать больше воздуха в мешочек, а это может быть губительно. Талисманы вообще нельзя разматывать: как только ты видишь, из чего он состоит, вся магия теряется — как для выступления фокусников губительны знания о трюках. Но… оно хочет родиться. Оно скоро будет шевелиться. Оно полезет наружу. «Ну полезет так полезет, — подумала Ева. — Не буду ему мешать». И вернулась к раскладыванию карточек из настольной игры «Крепость сна» по столу. Ведьма Серёжа не удивлён — умеет ли он вообще удивляться? Нет, он не умеет удивляться; зато он умеет молча задавать раздражающие вопросы. «Нам ничего не нужно с этим делать?» «Да» И всё, пусть делает с этим знанием что хочет. Лишь бы вернулся к работе. Чудовище появилось без пяти минут семь, когда ночь уже легла на землю, включила свет в домах и приговорила тела зависимых от солнца людей чувствовать сонливость и усталость. Оно как новорождённое насекомое, вертелось и не издавало никаких звуков; долго-долго разматывалось из спрятанном в мешочке мусоре как из грязевой скорлупы. Как только ткань, подобно яичной скорлупе, треснула и надорвалась, Ева пулей устремилась к ней, отвязала от верёвки и положила на стол. Оно выползло спустя четыре или пять минут — время, слишком долгое для ожидания, достаточное для того, чтобы приготовить обед. — Отлично, — сказала Ева, глядя на пробивающийся из ткани скрученный в лоснящуюся жиром и кровью спираль хвост. — Мы создали жизнь. Мальчик стоял спиной к столу, но слишком выразительно, чтобы его можно было игнорировать. Он умел разговаривать тишиной; например, сейчас он спрашивал, должно ли так быть и где они ошиблись. Хороший вопрос. Нет, не должно. Обычно талисманы не оживают, даже те из них, что содержат жизнь — в виде плесени или случайно оказавшихся на листе или деревяшке насекомого. Они не живые, и не должны таковыми быть. Выползавшая постепенно из импровизированного мешочка тварь одновременно напоминало пиявку, эублефара и кивсяка. У него было длинное, подвижное тело, отливавшее жирным блеском с подозрительно бордовым оттенком; у него был чётко обозначенный хвост, сужавшийся к длинному телу тоненькой перемычкой, похожей на муравьиную талию; у него не было головы, зато был беззубый рот с издававшими тихое шуршание ворсинками; маленькие щупальца? Возможно, но они просто слишком крохотные, чтобы их можно было разглядеть. И ножки, конечно, ножки; мохнатые, гибкие, многочисленные, многосуставчатые, их было столько, что казалось, будто бы тварюшка ползает на пушистой подушке. Рот её раскрывался широко и можно было увидеть черноту его внутренностей, не состоящей ни из хитина, ни из костей, ни из мяса — из одной лишь только страшной, тёмной, дремучей магии. Где же пошло не так. — Дай мне нож, — приказала Ева голосом человека, про которого окружающие уверены, что он не приказывал никогда в своей жизни, но умеет это делать. Серёжа, впрочем, не удивился. Он расстроился. Он стоял к Еве спиной, но она буквально могла услышать, как он заколебался и расстроился. Но нож достал и повернулся к ней. Глядя на его перепачканные сушеной травой и жжёным древесным углём руки, Ева неожиданно обо всём догадалась; какая же она дура, ну в самом-то деле. Она уставилась на собственные ладони, слегка отмытые после мытья пола, и вспомнила всё, что они делали. Кровь, которая выделялась в присутствии Серёжи, была бесполезна для её колдовства, для того, чтобы создавать обереги, заклинать на удачу или готовить еду; но она, видимо, она способна… создавать жизнь? Вступает в особенные химические реакции с палой листвой, кофейной гущей и заколдованными монетками? Может ли это быть чем-то другим? Конечно, может, она ведь ни в чём толком не уверена. У неё нет рецептуры, и она никогда не может сказать наверняка, чего именно она добивается. Но что Ева знает точно, так это то, что, пока она не убьёт эту тварь, ничего и не поймёт. Но Серёжа сомневается. Серёже не очень хочется давать ей нож. Он явно не из брезгливых, тут что-то иное, что-то личное, особенное. — Ладно, — сказала Ева, взяла в руки чашку и от всей души прихлопнула тварь по столу. Она, конечно, умела бить, ни у кого так не получалось. Она не промахивалась книжкой по мухам и выбивала в тире десять из десяти. У этой штуки, кем бы она ни была, просто не было шансов остаться в живых. Она и не выжила, даже не дёрнулась: её размазало по столешнице, кляксой она растеклась, сочась своей — не своей? — кровью. На поверхностный взгляд она была устроена примитивно: у неё не было ни скелета, ни кишок, одна лишь тушка, состоящая из непонятно чего — буквально ни рыба, ни мясо. Хитинового панциря нет, кровь… да, крови было много. Ева подгребла останки поближе к себе: рассмотреть, разобраться. Узнать. Даже крохотная тушка этой штуки состояла из сгущёной, затвердевшей крови. Надо же, как прикольно. — Ты не будешь смотреть? — спросила она громко, не глядя на ученика: чтобы его рассердить, чтобы его раззадорить… ну и чтобы узнать ответ на вопрос, конечно. Ответ он высказал не словами; он очень рассердился, но сел рядом послушно и без вызова. Можно было догадаться: ведьма, та самая, настоящая, которая творит истинное волшебство — ведьма даже при самой сильной душевной боли не откажется разобраться в волшебстве. По разным причинам — высчитать алгоритмы, благодаря которому магия и совершается, составить формулу или нарисовать чертёж… но большинство — хотя бы просто для того, чтобы на него посмотреть. Как оно устроено? Как функционирует? Что у него в животе? А если оторвать хвост? Это делает магию чем-то средним между наукой (которой она никогда не станет) и звериным садизмом (из которого она выросла): для науки ей не хватает общепринятой рационализаторской методологии, которая бы работала у любого, а не у какого-то конкретного человека, а звериный садизм… Ну, кто-то, впрочем, обращается в магию только ради этого. Не то чтобы таких мало, но Ева старалась не иметь с ними ничего общего. Ей же не пять лет, в самом-то деле. Неизвестная хтонь была вывернута наизнанку, расчленена, разломана, рассмотрена со всех возможных позиций. Она рассыпалась при малейшем нажатии, у неё не было ничего, что бы поддерживало её форму, она даже не обладала чешуёй; казалось, будто всё тело её держалось силами одной лишь загустевшей крови. Если бы Ева не убила его сейчас, жалкий уродец рассыпался бы на кровавую стружку минутой позже. Или двумя. Или при столкновении с твёрдым объектом. Ну, видимо, теперь она умеет делать ещё и такое. — Ты, разумеется, всё запомнил. — Серёжа кивнул. — Скинь мне потом в вацап, что мы делали. — Я могу его с собой забрать? Ева неопределённо пожала плечами. Нехорошая просьба. Понятная — ведьме-то — но нехорошая. Ещё, храни небо, посчитает эту ерунду за величайшее открытие своей жизни. Кукухой поедет — и что тогда? — Нет, ну если хочешь… Фефа его есть не будет. — Я не из-за неё. Мне просто интересно. — Ты, прости меня за каламбур, надеюсь, не собираешься воскрешать некромантию? Он неопределённо пожал плечами. Шутки шутками, но чёрт знает, какие ужасные идеи приходят в головы семнадцатилетним. В этом возрасте ты слишком взрослый для трусости и молодой для сообразительности. А странные мальчики всегда навязчивы в своих дурацких затеях — даже если им хватает ума не проговаривать их вслух. — Нет, — после непродолжительной паузы ответил он. — Я просто хочу его выбросить по дороге. Чудно. Вот это — хороший ответ. Если, конечно, не врёт. После работы они пили чай в полном одиночестве. Ева никогда не обсуждала свою работу, если её о том не просили прямо; и, наверное, хорошо обладать пытливым умом, но пытливый ум ученика — настоящая мука для учителя. По крайней мере, такого, как она. Она сама не знала пока, что ей об этом думать, и считала, что нечего нагружать голову ребёнка непродуктивными размышлениями. Зачем? Тем более эта ведьма… этот ведьма — он, кажется, тоже творец тишины, как и она сама. Иначе как случилось, что до сих пор у них не было никаких серьёзных конфликтов? Когда Серёжа наконец ушёл из квартиры, обувь уже чавкала от покрытого красно-коричневой жидкостью пола. Фефа, возмущённая происходящим, забралась на шкаф и оттуда сверкала недовольной мордой. Ева тяжко вздохнула: мыть пол по три раза в день всё-таки утомительно — в её-то возрасте. Да уж, боль и несчастья прячутся в земле, и только ждут часа, когда появится кто-то, кто поможет им прорваться наружу. И это пугает Фефу. Бедная, маленькая девочка; всё хорошо, а ну-ка иди сюда. *** Ночью хуже, чем днём. Ночью спокойнее, чем днём. Улицы чуть меньше гудят от машин, больше от электрических фонарей. Когда не слышно пьяных криков, ухо прислушивается к шелесту листьев, шуршанию травы и редкому позвякиванию заборов, петель на входных дверях, ударам металлических полотен о бетон и неслышной гудящей музыке ночного неба — которое сегодня даже синего цвета, а не обычного грязно-оранжевого. Шаги нарушают эту музыку. Шаги вмешиваются неорганичным битом, посторонним присутствием кого-то, кто сейчас должен спать. Нет ничего мелодичного в шагах, если только ты не странствуешь по миру; тогда, конечно, всё с ними в порядке. Но здесь, в этом месте их быть не должно. Он не видел в темноте, двигался по памяти — не фотографической даже, кой чёрт от неё ночью, а мышечной. Он по-особенному чувствовал своё тело; долгое время он мог не догадываться о голоде, жажде или иных его потребностях, пока его не вырубит, но вместе с тем он ощущал каждую клетку, каждую кость, каждую линию, изрезавшую его кожу несимпатичным чешуйчатым узором. Он твёрдо помнил, как он двигался, но при этом мог не обратить внимание на яркие приметы местности — например, пропустить гигантское трамвайное депо сбоку или не обратить внимание на гигантский рекламный транспарант прям посреди дороги. Но свою полосу он нашёл почти что без проблем. За это время она размокла на траве и расползлась некрасивой пунктирной линией. Где-то смылась полностью — хорошо, что не шёл дождь. В темноте он не мог видеть наверняка, но он точно знал, что земля от его прихода продолжает бурлить, живёт своей жизнью — страшной, непонятной, противоестественной даже. Если он постоит ещё немного, то она начнёт булькать и закипать, превращаясь в горячее плато из травы, обломков здания и мусора. Значит, он делает всё правильно. Ему не было жаль малыша. После первых же десяти прирезанных крысок для ритуала ты волей-неволей учишься особому обращению с животным миром: одновременно очень уважительному и чисто функциональному. Скорее всего, это не было животным, но это не добавляло разницы: оно шевелилось и оно было способно умереть. А интеллект — да кто вообще знает, что это такое и чем определяется. Самое смешное, что интеллекта может и не быть, если особенным образом простимулировать нейронные связи в мозгу. Нет, это не жалость. Тут что-то другое. Магия не способна создавать жизнь. Она работает только с её проявлениями. Жизни уже нужно существовать, чтобы на неё можно было как-либо подействовать. Это логично: магия в таком случае работает с природой ровно до того самого момента, пока ей это дозволено. И есть вещи, невозможные для… Но малыш был живой. Это не было инстинктивным сокращением только что созданных мышц. Он умел выбирать направления. Если уж это не говорит об интеллекте, то что же тогда? Тело маленькой не то ящерицы, не то пиявки вывались из савана — листка в клетку из школьной тетради. Оно упало среди длинных влажных травинок и было готово всосаться в землю обратно — разложением, распадом склеивающей его форму субстанции. Его обступила с разных сторон медленно прибывавшая кровь — не заполонившая поляну потоком, но пропитавшая собой влажную, хлюпающую грязью землю. Кто поймёт, убили тут кого-то или просто сама земля начала вместо цветов выращивать кровавые реки? Нет, он не собирался воскрешать некромантию. Он действительно утилизировал труп, делал так, чтобы никто его не заметил. Ну и что, что это формально похороны. Мусор ведь тоже хоронят; а он что, неживой, что ли. Маленький трупик ласково отзывался наощупь; по ощущению он напоминал не то червяка со слегка шершавой кожей, не то свежезамешанное тесто для пирожков. Наверное, когда он был ещё влажный, в его кожу можно было провалиться всем пальцем. Думал ли он о чём-нибудь, ощущал ли что-нибудь? Видел ли мир одуряюще раскрашенным, с цветами, неуловимыми человеческим глазом, или наоборот, тусклым и слабо разделённым на свет и объекты? Конечно, можно создать и других, тем более он запомнил, как. Но ничто не повторит вот этого, первого, прожившего на свете чуть меньше минуты. Маленькое случайное чудо, которое более не повторится. Ещё один посторонний звук; на этот раз совсем неуместный, резкий, шумный. Зачем он тут? Можно ли его хоть как-то заткнуть? Видимо, нет. — Алё, да, мы закончили, я еду. — Радость моя, — отцовский голос скользил змеёй прямо в ухо, не раздражая слух, но напрягая мозг спокойными уверенными интонациями человека, привыкшего командовать, — ты скажи бедному своему отцу, во сколько ты планируешь быть? — Ну, минут сорок, сорок пять. — Его же голос скрипел, как дверь в спальную, как ручка алюминиевого ведра, как самый отторгающий в мире звук. Было бы желание — мог бы научиться хохотать как настоящая ведьма, но пока не очень-то давалось, да и не очень-то хотелось. — Отлично, я рад. Поторопись, Алёнка сейчас съест всё за тебя, радость моя. — Съе-е-ем! — восклицание маленькой самоуверенной девочки обожгло ухо и, кажется, немного напугало ночь: слишком громкое, слишком утвердительное. Неприятное, но не такое же, как у него самого: это была неприятная наглость подрастающего поколения, которое уверено в том, что оно сожрёт все предыдущие. Дети, блин. Зачем их только заводить. Маленькая горка, облепленная кровавой землёй, стала совсем крохотной, стоило только подняться на ноги. Два шага — и она совсем затерялась в строительном мусоре траве. Три — а что, здесь кто-то был. Ой, что это мокрое на земле… вода, что ли? Нет, не вода. Он снял обувь, чтобы в этот особенный вечер почувствовать землю. Ещё два шага — наступил на собачий помёт; ничего, ногу вытер об траву и пошёл дальше. Конечно, дома придётся мыть, а что ж делать. Хоть не порезал — и то хорошо; хотя об этом и не стоило зарекаться — впереди ещё пять километров частично по траве, частично по асфальту, частично через площадь, ещё одну стройку, и ещё одну, и снова по траве, только теперь вдоль бульвара… А потом дворами, детскими площадками, спортивными площадками, кладбищенским лесом — и вот он, пожалуйста, дом. Шесть этажей грязными ногами по лестнице, входная дверь, коридор… Нет, вот теперь дом. А до того — так, его преддверие, выход на финишную прямую. Ему бы упасть и поспать, но семья и так ему дала в этот день слишком много свободы. Их можно понять; не все понимают магию официальных праздников, но все интуитивно чувствуют, что дни рождения окутаны особенным отношением. Такая промо-версия Нового года, в рамках одной семьи, одного коллектива, одного человека… Мимо такого не пройдёшь, даже если захочешь. И он удалился под безразличным взглядом фонарей с уродливыми рыжими лампочками, под небом, где посреди сине-чёрного марева можно разглядеть единственную звезду, которая вовсе и не звезда, а просто Венера, шаркая и косолапя по вылинявшим осенним газонам; мыслями же на сегодняшний и завтрашний день он оставался в этом месте — на заброшенной стройке, рядом с неразличимым в траве холмиком, уже к утру переставшим пахнуть кровавой землёй. Прощай, маленький уродец. Сегодня, впервые за долгое время, случилась не магия, но нечто такое, что страшнее, важнее и древнее неё. Что-то, чему он не находил никакого выражения — и, наверное, оно и к лучшему.