in some sad way

Когда Хасэбэ в первый раз увидел целующихся Мицутаду и Оокурикару под сакурой, он подумал, что наверное вот оно, то самое, что резало сердце и разрывало лёгкие при виде санивы. Стоял и глядел неотрывно пока совсем не стало стыдно, всё-таки Мицу был каким никаким другом, единственным, а доставлять ему ещё больше неудобств не хотелось. Он был счастлив и это, наверное, главное, думается Хасэбэ. Каждый день сидя перед этими двумя, маленький любопытный мальчик, который, по всей видимости, жил внутри Хасэбэ, пытался выцепить это препротивное чувство, чтобы просмаковать как сегодняшний обед. Сделать необходимые выводы, прежде всего, а потом подумать как бы поглубже засунуть всё, что мешает долгу токен данши. Санива не тот человек, которому стоит забивать мысли подобной чепухой, Хешикири говорил об этом ни один раз, а некоторые личности, ах, Миказуки Мунечика, считают, что молодёжи нужна та самая. Та, которую Хасэбэ боится.       — Хасэбэ, ты хочешь во мне дырку проделать?       — Что сделать? — растерялся, совсем не заметив, что Оокурикара также прожигает на нём не то что дыру, целый кратер размером, наверное, с Киото.       — Хватит пялиться.       — Ну-ну, Кара-тян, его наверное что-то тревожит. Да, Хасэбэ?       — Ты его и тревожишь. — Оокурикара отложил палочки, недовольно рыча. Ещё раз посмотрел на Хешикири, чуть ли не как на ретрограда, и ушёл, заставляя младших Тоширо переглядываться уже друг с другом.       — Ох! Он же сейчас… — Мицутада подорвался из-за стола. — Боже ты мой, он правда же… — что-то невнятно пробормотал, смущенно улыбаясь. — Приревновал, дурак. Хасэбэ в очередной раз понял, что ему это не нравится. Немного посмотрев на палочки, лежащие рядом друг с другом, парные, видимо, он подумал, что иметь парные палочки с санивой как-то уже совсем интимно. Можно было бы начать хотя бы с общих ужинов чаще чем пару раз в год? Пожалуй, да, это многое бы прояснило. В следующий раз Хасэбэ завис, когда увидел их, выносящих свой футон. Один. Один на двоих, судя по всему. Мысль о том, что они делят не только миссии и работу в поле, а ещё и постель, как-то неприятно ударила в голову. Стало до безобразия неловко, особенно, когда очень вовремя вспомнилась прошлая зима. И неприятно холодные лапки одной такой же неприятной птицы. Как-то Хасэбэ сам не понял, когда они решили зимовать вместе. Может после нескольких бутылочек сакэ, распитых на двое, а может и после того, как он жалобно пыхтел в чужое плечо, в полном бесстыдстве стараясь скорее снять чужие штаны. Но последнее больше похоже на сон, какой-то ночной кошмар за приоткрытыми створками додзё. Впрочем, весной, когда слива цветёт, а цветки то и дело путаются в волосах, журавль улетел, и след его простыл. Футон неприятно отдавал холодной стороной, а нос щекотали маленькие белые пёрышки.       — Хасэ-бо, чего грустишь, на дворе же лето! Вон, танто Тоширо удивили, забрызгали бедного журавля водой! Только и могу, что клекотать, без толку. — Цурумару правда был весь мокрый, а ещё громкий и также неожиданно объявившийся, как и пропавший по весне. К такому привыкаешь, совсем быстро, но привычка, пусть и кошмарно неправильная, делить футон никуда не девается, как и чувство чего-то препротивного внутри. Увешанный золотыми нитями, Цурумару блестел как драгоценный камень где-то на прилавке магазина, и Хасэбэ хотелось зажмуриться, чтобы не смотреть и даже не дышать уже чем-то приевшимся. Мокрый холодный запах сменился тёплым арбузным и немного земляным. Откуда? Хасэбэ прекрасно знает, что в огород эта хитрая птица не ходит, потому что слишком старый, по его же словам. А как бегать ночами по крышам, выгнанный другими, так очень даже молодой.       — Цуру-сан, что мне делать?       — Жить? И Хасэбэ правда живёт. Однажды, ближе к осени, берёт и целует саниву. Совсем по-детски, куда-то в щеку, и думает до чего же это ужасно и неправильно. Спешно извиняется, несёт непонятно что про книжки и глупые советы Мицутады, собирает всё, что только на ум приходит. Санива человек мудрый, Хасэбэ в этом уверен, поэтому тихое похрюкивание и ободряющее поглаживание по плечу принимает не иначе как божье прощение. Токен данши не может делать ничего такого. Цитадель гудит от этой новости с самого утра, сам санива разболтал за завтраком. Первый день в году, когда он решил посидеть со всеми вместе, и вот так всё началось. Хасэбэ стыдно, ужасно неловко и, кажется, красный цвет не сходит с его лица до самого вечера. Только ближе к ночи, замученный и сонный Хасэбэ стоит на мостике в саду. Разглядывает реку, в которой поочерёдно тонут листья. Вода тёмная, как и отражающееся в ней небо, поэтому белый силуэт горделивой птицы пугает до мурашек.       — Вот так удивил, Хасэ-бо.       — Цурумару-сан, если вы пришли глумиться, то я…       — Ты теперь доволен? — Хасэбэ растерянно покачал головой. Он был ужасно рад, что неизвестное и даже в какой-то степени ненавидимое ему чувство оказалось совсем непричастным к саниве. Но оно будто присосалось к совершенно другому человеку, и от этого вообще лучше не становилось. Хасэбэ боялся очередной весны.       — Цуру-сан, скоро зима. Цурумару заклекотал, схватывая в своих холодных лапках Хасэбэ, ему от чего-то было смешно. Всегда этой чертовой птице смешно, когда другим хочется плакать. Потом вложил в ладошку маленькое пёрышко, мокрое и холодное. Совсем как он сам, когда первый раз полез целоваться после сильного снегопада. Хасэбэ тогда не отказал, просто позволил сначала долго сидеть у нагретого котацу, а потом всё случилось само собой. Было страшно приятно.       — Нам нужен футон побольше, Хасэ-бо. На этом совершенно неудобно спать вдвоём.