новогодний подарок

— Ты скоро, Цинсюань? В комнате темно, только гирлянда подмигивает: жёлтый-красный-синий-зелёный. Эта мешанина цветов Хэ Сюаня сводит с ума, поэтому он глаза прикрывает и делает небольшой глоток шампанского. От спирта сразу кончик языка чуть щиплет, а внутри — лёгкое тёплое покалывание расходится. Так же колется нетерпение в кончиках пальцев — и странная сушащая жажда. Потому что Цинсюань (боги, этот Цинсюань, нелепый, шумный и неловкий) втягивает его в круговорот эмоций, под кожу лезет, а потом заставляет ждать часами. У собранного и ответственного Хэ Сюаня сводит челюсти. — Ты там издох, что ли? Именно в этот момент дверь открывается — и шампанское острым комком застревает в горле. Огоньки гирлянды выхватывают из темноты немногое, одни очертания, но он отчётливо видит участок голой кожи, выгодно подчёркнутый кружевной подвязкой. Ши Цинсюань появляется из темноты нарочито медленно: каждый шаг как по натянутому канату. Босые ноги осторожно ступают на холодный пол, и Хэ Сюань видит, слишком отчётливо видит как вверх по бедру бегут мурашки. Он невольно смотрит чуть выше и замирает: Цинсюань весь кажется невесомым, воздушным, потому что на нём надеты только полупрозрачные одежды на манер ханьфу, поблёскивающие алым в свете гирлянд. — Хэ-сюн, куда ты смотришь? Кадык дёргается от ощущения, близкого к страху. Хэ Сюань только в этот момент осознаёт, что от удивления так и не отвёл взгляд. Он поднимается с дивана, поправляет воротник водолазки — слишком очевидная нервозность за спокойствием — и цедит: — Ты что творишь? У Цинсюаня не очень хорошо получается сексуальная походка, — ещё слишком много зажатости во всём теле, — но он прекрасно умеет липнуть к другим людям. Он обвивает тонкими руками шею, и даже сквозь одежду Хэ Сюань чувствует его жар. — Хэ-сюн, — он говорит с придыханием, куда-то в изгиб шеи, и Хэ Сюаню хочется спрятать лицо и уши закрыть, потому что такой тон заводит, — разве тебе не нравится? Разве я не очень красивый? Цинсюань чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза, и Хэ Сюань замечает на его лице аккуратные длинные стрелки и тёмную помаду на губах. Он не знает, что сказать, потому что он никому и никогда не говорил комплименты, но, боги, как же ему идёт. — Я так оделся специально для тебя, — Ши Цинсюань ведёт горячими ладонями вниз по предплечью и отступает, чтобы с гордостью покружиться перед Хэ Сюанем, но тот, наконец, берёт себя в руки. На лице за всё это время ни мускул не дрогнул, но внутри — странный пожар разгорается. Хэ Сюань и до этого засматривался на Цинсюаня, но никогда не разглядывал его так, не видел столько деталей, поэтому он перехватывает его запястья и крепко сжимает. — На что ты намекаешь? — Я, — Ши Цинсюань рвано вздыхает и в такой крепкой хватке сразу обмякает, — просто подумал… что мы уже давно вместе… и я хочу быть ближе… Хэ Сюань, видя, как недавний провокатор начинает мямлить, едва сдерживает усмешку. Тянет мягко Цинсюаня на себя и утыкается носом в затылок. — Ты правда этого хочешь? Он глубоко вдыхает, как утопленник перед прыжком. — Да… Я правда очень… очень хочу быть с тобой. Хэ Сюань ничего не может с собой поделать — но его черты лица невольно смягчаются. — Чего ещё ты хочешь? Он думает о том, что стоило бы быть нежнее, стоило бы предупредить, но он так привык у других всё зубами вырывать, что поднимает Цинсюаня с пола одним резким движением. Он такой мягкий и нежный, — пирожное со сладкой начинкой, — что в него так и тянет вгрызться, но Хэ Сюань ещё держится. Только сильнее прижимает к себе, сминая сильными пальцами бледные бёдра — и чувствует сквозь одежду напряжённый член. Ши Цинсюань, кажется, смущён и восхищён одновременно, теребит водолазку на плечах и на руках ёрзает. Будто девчушка перед кумиром. — Поцелуй меня… Везде. Хэ Сюань тихо хмыкает — какое невинное желание. И какой он испорченный, наверное, если хочет навалиться на Цинсюаня всем телом, его руки прижать и прикусить мочку уха. Если хочет съесть сердце Цинсюаня — всё без остатка. Но пока он несёт его на руках в их спальню и скидывает на кровать, чтобы поставить колено прямо напротив члена. Грубая ткань джинсов чересчур шершавая, но Цинсюаню это, кажется, нравится, потому что он весь напрягается, неровно выдыхает и тут же рот прикрывает. Слишком рано. Слишком неловко. Всё слишком ново. — Ты хоть подготовился? Смазка есть? Хэ Сюань переваливается через Цинсюаня, и чувствует, как мелко дрожит его тело. — Да… в среднем ящике. Но в голосе ни капли страха не чувствуется. Хэ Сюань чуть опускает голову и видит, как затуманен взгляд Цинсюаня — веки чуть прикрыты, губная помада размазалась от того, как сильно тот губы прикусывал и сминал от ожидания. Хэ Сюань дышит ровно, спокойно открывает ящик — то ли само спокойствие, то ли само равнодушие. Но его сердце будто мельком задевает крыло бабочки: трепет, мягкость, нежность. (Ему, кажется, и вправду доверяют.) — Ты знаешь, что делать, Хэ-сюн? — когда Цинсюань волнуется, он становится ещё в несколько раз болтливее. — Просто я… знаешь… только читал… — А кто всем подряд хвастался, что он завидный любовник и что «его Хэ-сюну очень повезло»? Ши Цинсюань смущённо закрывает лицо руками и головой мотает (забавный такой), пока Хэ Сюань размеренно вытаскивает из ящика сначала тюбик смазки, а потом ещё и невесть откуда взявшиеся наручники. Что ещё, интересно, Цинсюань хранил в своих бездонных ящиках? — Эй! Но ведь любовник я и правда хороший! Я водил тебя в очень хорошие рестораны, между прочим! Я просто… хорош не во всём. Зато я послушный! Я могу делать всё, что ты скажешь! — он чуть раскрывает пальцы и, заметив как Хэ Сюань поигрывает наручниками, отчаянно ойкает. — Я-а планировал оставить это на следующий раз! — Почему это? — невозмутимо спрашивает Хэ Сюань, вопросительно выгибая тонкую бровь. Наручники он благоразумно кладёт рядом со смазкой. — И ты? Послушный? — Честное слово, Хэ-сюн! Я буду… — более-менее уверенный голос вдруг сменяется тихим стоном: Хэ Сюань будто из чистого интереса проводит кончиками холодных пальцев вдоль члена. — Я буду послушным… А ты… знаешь, что надо делать? Хэ Сюань безмолвно кивает и наклоняется ближе к распластанному Цинсюаню. Руки сами тянутся, чтобы прижать хрупкие запястья к кровати, а языком он ведёт по чуть приоткрытым от удивления губам, пробует клубничную помаду и ведёт кончиком по нёбу. — Просто помолчи. Ши Цинсюань хочет что-то ответить, даже успевает обиженно нахмуриться, но потом вспоминает обещание и послушно кивает. Он весь уже раскрасневшийся, пытается подогнуть ноги, чтобы хоть немного снять возбуждение, но Хэ Сюань не даёт ему этого сделать — уверенным движением садится на бёдра и начинает нарочито медленно стягивать с себя водолазку. Ши Цинсюань пытается притвориться, что он не следит за каждым движением, что у него всё внутри не сжимается от открывшихся мышц живота, но получается у него плохо. Слишком сильно вертит головой и простыню в руках сжимает. Хэ Сюаню от такой наивности даже смешно становится, но он только откидывает водолазку подальше, а другой рукой фиксирует подбородок Цинсюаня. Тот кажется маленьким совсем и податливым, смотрит широко распахнутыми глазами, как щенок. И ждёт, когда его опять поцелуют — глубоко, долго, сладко. Хэ Сюань всё-таки дарит ему то, о чём он мечтает, но потом вдруг ведёт носом вдоль линии подбородка и прикусывает кожу на шее. Ши Цинсюань уже настолько раззадорен, что даже мочка уха у него покраснела. Хэ Сюань не выдерживает, проводит по ней сначала кончиком языка, — Цинсюань замирает и не дышит даже, — а потом ощутимо кусает. Ши Цинсюаня пробирает крупная дрожь. Его восторженное возбуждение и Хэ Сюаня захлёстывает с головой, разливается по всему телу тяжёлым жаром, и он под влиянием этого чувства кладёт всё ещё ледяную ладонь на лопатки Цинсюаня и прижимает к своей груди. Ему мало и мочки уха, и линии подбородка, поэтому он кусает изгиб шеи, зубами проводит вдоль ключицы и языком раны зализывает. В голове бьётся странное, нелепое: «Мой». Под кадыком, который дёргается от волнения, расцветает алым пятном засос. Хэ Сюань только крепче прижимает его к себе, ведёт линию укусов вдоль груди и в этот момент замечает, что Цинсюань себе рот рукой зажал и едва дышит. С каждым вздохом из него так и норовит вырваться стон. Хэ Сюань свободной рукой его запястья за спину заводит, сцепляет крепко и прикусывает набухшие от возбуждения соски. — Хэ-сюн! Хэ-сюн!.. Ши Цинсюань ёрзает в его руках, но доверяет беззаветно и голову запрокидывает. Поцелуй меня, укуси меня, наручники надень. И ведь правда слушается. Когда Хэ Сюань хрипло шепчет: «Встань на колени», — и слезает, чтобы джинсы снять, Ши Цинсюань молча кивает. А потом садится, бёдра раздвинув, смотрит почти заискивающе из-под пушистых ресниц — и Хэ Сюань отчётливо видит, как по его члену стекает сперма и как дрожат его руки. Идеальный. — Прекрасно, Цинсюань, — он уверенными движениями снимает с него полупрозрачное ханьфу, а Цинсюань смотрит вдруг восторженно ему в глаза, и становится очень хорошо видно, насколько влажный и томный у него взгляд: — Ты доволен мной? — Вполне, — шепчет в ответ Хэ Сюань и чуть склоняется — чтобы почувствовать, как Ши Цинсюань вцепится ему в волосы, на себя чуть потянет и набросится с поцелуем. Он ластится, к рукам льнёт, ведёт ловкими пальцами вдоль позвоночника — всё, чтобы услышать, что для кого-то он совершенство. Хэ Сюаню нравится такой Цинсюань: бойкий, самоуверенный. Глупый немножко, но это всегда при нём. Но ещё больше ему нравится смущённый Цинсюань, стонущий Цинсюань, выкрикивающий его имя Цинсюань. Поэтому он валит его на кровать и, как и было обещано, поцелуями всю кожу покрывает. Ниже, к бёдрам, поцелуи превращаются в засосы, а Цинсюань уже непрерывно бормочет одно имя, не в силах даже вдохнуть нормально. Последний штрих — обхватить губами головку члена, оставить мимолётное прикосновение и там. Ши Цинсюань, кажется, сам не понимает, что делает: закидывает ноги на поясницу Хэ Сюаню и вцепляется в волосы. — Хэ-сюн, пожалуйста! Его голос впервые действительно превращается в скулёж. Но Хэ Сюань одними пальцами подцепляет цепочку кожаных наручников и ловко застёгивает их на Цинсюане. Тот не знает, как реагировать и что его ждёт, поэтому только сжимает припухшие губы. Но когда его усаживают к себе на колени и берут в руки смазку, он нервно посмеивается: — Хэ-сю-юн, а ты уверен? Хэ Сюань закидывает его руки на свои плечи, а сам носом в шею утыкается и размеренно шепчет: — Успокойся. Он одной рукой почти мягко ведёт вдоль позвоночника, но бёдра сжимает до красных следов, а пальцами второй, уже с каплями смазки, обводит кольцо ануса. Ши Цинсюань как от холода вздрагивает и вжимается весь в Хэ Сюаня. Защиты ищет. — Расслабься. Я тебя не убиваю. — Ты говоришь это так, будто… — он не успевает договорить — срывается на что-то между стоном и вскриком от ощущения проникновения. — Будто где-то в глубине души хочешь убить меня… — Не говори чушь. Хэ Сюань старается двигаться медленно, едва-едва проникать внутрь, но горячее дыхание Цинсюаня касается его шеи, локтями он давит на плечи, ёрзает, пытаясь найти правильный угол — и это заводит сильнее любой одежды. Хотя алые подвязки с покрасневших бёдер он снять так и не решился. С каждым движением он чувствует, как Цинсюань всё лучше понимает происходящее, всё сильнее хочет продолжения — и оставляет глубокий укус на покатом веснушчатом плече. Он — первый, кто дотронулся до Ши Цинсюаня. Он — первый для Ши Цинсюаня. (А Ши Цинсюань — первый, кому он так доверился.) Поэтому когда Ши Цинсюань садится на его член, — ноги дрожат и едва держат, но он старается сползать как можно медленнее, — Хэ Сюань не отрывает взгляд от его лица. Цинсюань от этого только больше краснеет, смущается, но быстрым движением сильнее насаживается. Видимо, нужную точку задевает — и весь выгибается в спине. Его красивые глаза ещё шире распахиваются. На веках ещё слабо видны остатки блестящих теней и подводки. Хэ Сюань помогает ему, двигает бёдрами навстречу и крепкой хваткой удерживает, не давая далеко уйти. Ши Цинсюань от накатившего удовольствия едва дышит и всё пытается поцеловать Хэ Сюаня. Не даётся. Только приподнимает Цинсюаня, держа за ягодицы, почти выходит, но в последний момент останавливается. Играется. И вовлекает в поцелуй, губу прикусывая. Ши Цинсюань такого накала эмоций долго не выдерживает — сперма пачкает их обоих, но они всё равно поцелуй не разрывают. — Хэ-сюн, — совсем тихо зовёт он и носом трётся о щёку. — Хэ-сюн, это было прекрасно. — Я знаю. И Ши Цинсюань всё ещё в его власти. Послушный, стыдливый, не знающий, куда себя деть, весь в отметинах — но счастливый. Добровольно помогает Хэ Сюаню, ускоряет темп — и ловит единственный стон губами. — Хэ-сю-юн, тебе ведь тоже понравилось, — невероятно лукавая улыбка. Хэ Сюань предпочитает не отвечать. Только укладывает растрёпанного Цинсюаня рядом с собой и ведёт языком по одной из отметин. На ум отчего-то приходит слово: «Родной».