Песчаный замок

      Два-три десятилетия назад программисты и инженеры не строили на рабочих местах башенки из «Рэд Була». Забота о здоровье ни при чем — совсем наоборот, в этом технари не изменятся никогда; просто энергетические напитки не продавались на каждом углу.       Их четверка питается только пиццей, чаще холодной и повезло, если не вчерашней, и пьет только газировку — апельсиновую, в бутылках с наклейками нелепых цветов и простоватым, незапоминающимся названием. Все, кроме Гэвина. Он предпочитает «Доктор Пеппер». Брайан шутит, что это оттого, что Гэвин выпендрежник и покупается на слоган, играющий на чувстве собственной исключительности, но нет, ему просто нравится вкус: сладкий, но не очень фруктовый. Питер предательски смеется над шутками, а Гэвин отвечает ему, что следил бы за собой — сам-то выпивает до трех литров апельсиновой хероты в день, и его мать постоянно жужжит у него над ухом; говорит, что все это вредно, что сидеть без движения тоже вредно, что не бывать хотя бы пару часов в день на свежем воздухе — вредно. Гэвину иногда кажется, что он-то, по ее мнению, вреднее всего. Но он все равно мило улыбается миссис Грегори каждый раз, как та спускается в их — в свой, на деле, — подвал; аренда им не по карману.       Питер не замечает жужжания, не замечает, как неуютно в подвале матери его лучшему другу, не замечает ничего. Даже того, что сам уже совершенно не занимается тем, что приносит им деньги — на которые можно прожить, но которых недостаточно для старта своего проекта — совсем своего, а не сборки прототипов чертовых плат. Питер пишет лучший код; лучший не среди их четверки, а вообще: современный, но проще, компактнее. Изящнее; и видит перед собой, чем это изящество станет через десять, двадцать, пятьдесят лет. Гэвин не видит ничего подобного, но знает, что для программ у них нет ни времени, ни возможностей — они не разрабатывают свой компьютер, только железо — чтобы хоть немного менее требовательное или чуточку более производительное; хотя бы — чтобы дешевле было собирать. Им заплатят только за оптимизацию. И они способны на это: и на быстрее, и на мощнее — лучше многих. А Гэвин способен найти тех, кто сведет их с производителем, с готовыми их выслушать, посмотреть прототип, выпустить его под своим лейблом. Кажется, Питер не замечает и этого тоже.

***

      Через несколько лет у них уже есть связи и какая-никакая узнаваемость, только вот имени нет. И собственного продукта. Когда Гэвин соглашается, что пора, то чувствует, как поводок, удерживавший Питера в рамках, выскальзывает из рук. Идеи выстреливают быстрее, чем Гэвин их просчитывает. Но так же, как Питер без остановки работает над каждой, вырисовывает заметки по тридцать листов за час — пожалуй, следующий принтер стоит назвать в его честь, — пока превращает свой стол в убежище фантаста-футуролога, Гэвин не спит и не ест, оценивает и взвешивает каждую. И строит башенку из «Доктора Пеппера». Он бы хотел — нет, правда хотел, — чтобы можно было воплотить каждую задумку, ведь сам не дурак, способен представить, какой невероятной, переворчивающей мир технологией станет фантазия. Только вот никто в подобное не вложится. Инвесторы хотят видеть целевую аудиторию, сроки окупаемости и перспективы развития. Люди хотят знакомое и привычное, только качественнее. Мир не хочет становиться лучше. Так что Гэвин тормозит Питера по нескольку раз в месяц, пока наконец не появляется она — концепция, которую поймут пользователи, которая понравится инвесторам, к которой найдут подход маркетологи. На которой можно будет построить свою компанию. Сделать свое имя.       Он пропускает мысли Питера через сетку собственных, где всё по полочкам и критериям, и когда, просеяв их, он наконец находит идеальную, наступает самый сложный момент — остановить поток идей. Он говорит с Питером. И еще раз. И еще.       Питер недоволен, он не хочет прекращать такой приятный процесс изобретения, и Гэвин совсем не бессердечный, как про него говорят, просто реальность, увы, требует иного. Легко быть гением, отпустившим в неуправляемый полет свой мозг; сложнее — реалистом.       Это урок, считает Гэвин, который Питеру придется усвоить — так он станет лучше. Они станут лучше, выйдут на рынок, покажут миру лучший в мире продукт и когда-нибудь — обязательно — мир они сделают лучше тоже.       Имя для компании придумывает Гэвин.

***

      Костюм стоит столько, что он даже не называет остальным число — эти деньги могли бы пойти в дело вместе с чеком от матери Питера и той мелочевкой, что наскребла их четверка. Только вот без костюма нельзя, когда обиваешь пороги инвесторов. Гэвин-то знает, как думают эти люди, на что смотрят, по чему оценивают. Ему необходимо выглядеть серьезно, смотреть прямо — как на равных, чтобы никто не учуял ни намека на слабость.       Когда на следующую встречу его приглашают вместе с разработчиком, Гэвин пытается привести Питера в порядок — тому на внешность всегда плевать; даже галстук завязывать не умеет, и подобрать его Питеру сложно. Он вертится, как непоседливый ребенок, пока Гэвин перебирает: серый, коричневый или насыщенный синий. Конечно, синий. Питеру идут холодные тона, хоть немного компенсируют живость его натуры.       Вдвоем на встрече они смотрятся великолепно, и это, естественно, заслуга Гэвина.

***

      Команда растет — вначале до двенадцати человек, а после успеха первой серии — до полусотни. Каждого он выбрал из множества кандидатов, каждого собеседовал лично, каждого идеально вписал в работу. «Хули» не появилась бы без Гэвина, не выросла бы без него; только вот почести раздают инженерам. Он меняет это парой удачных интервью, и вот уже по индустрии волной катится имя Гэвина Белсона.       Питеру не приходится прилагать усилия, чтобы каждый встречный умолял его поделиться идеями или предсказать, какими будут компьютеры через десять лет. Только Питеру и не нужно все это внимание. Ему тошно от него, душно и некомфортно; он едва может стоять к собеседнику лицом — но встретиться взглядами уже не по силам.       Тогда-то очередная идея захватывает его целиком. Пока половина людей в компании работает над персональным компьютером с логотипом «Хули», а другая — над операционной системой с тем же названием, пока Гэвин кормит публику байками о том, что они разработают новую операционку для коммуникаторов в течение пары лет, а через четыре года опередят «Майкрософт», и тренирует на подчиненных взгляд, пресекающий всякие жалобы, Питер бормочет себе под нос что-то о децентрализованном интернете. Спустя неделю и пять исписанных тетрадей он уже не бормочет — уговаривает, не давая ни слова вставить поперек. Новый взгляд на нем не срабатывает, аргументы бесполезны тем более, и все, что остается, это вернуть Питера к работе силой. Так что Гэвин берет его наработки — блестящие, конечно, безумно сложные и такие же безумно бесполезные, — собирает в одну концепцию и регистрирует патент на свое имя. Интернету, который мы заслужили, придется подождать. Мир не станет лучше в ближайшие годы, и с ним придется подождать Питеру. Он смотрит Гэвину — который ждал этого чертовски долго — прямо в глаза, и в этом взгляде только боль и разочарование. Всего на секунду Гэвину становится больно тоже, но он тут же смахивает одним движением всякий дискомфорт и поднимает голову выше. Питер виноват сам.       Его уход становится полной неожиданностью. Гэвин слышит об этом утром в офисе и не слышит больше ничего из того, что ему говорят. И не чувствует. И не думает. Только поднимает голову еще выше — хотя кажется, что уже вроде и некуда, — и говорит, спокойно, ровно, на автомате:       — Вот и хорошо. Наконец-то сможем эффективно распределить задачи и ресурсы.

***

      У него нет никаких сомнений, что Питер не справится сам. Скорее всего, найдет пару фанатов его инновационного видения, получит инвестицию в сотню тысяч долларов и будет медленно чахнуть над невозможным.       Гэвин удивляется своей ошибке через месяц, когда все инвесторы в Долине начинают соперничать за продукт, никак не связанный с децентрализованным интернетом, но придуманный Питером Грегори. Что только смогло заставить его вынырнуть из сладкого плена грандиозной идеи? И почему этим чем-то оказался не Гэвин?       Через полгода он удивляется второй раз, когда Питер получает второй этап финансирования и его разработка выглядит все более перспективной. Они так слаженно работали вместе, что Гэвин не готов даже допустить, что Питер способен прийти к успеху без него.       Через год он уже силой пытается заставить себя не следить за каждым успехом Питера. И это даже получается — на какое-то время. Только вот мир Кремниевой Долины слишком тесен. Каждая собака тут знает, что сооснователи «Хули» разбежались, и каждая собака сравнивает их между собой. Гэвин чертовски не любит соревнования, результат которых он не может гарантировать.       Он даже не понимает, победа это или поражение, когда Питер оставляет разработку и становится одним из основателей «Равиги». Гэвин не понимает и что хуже: что у Питера получается или что у него, оказывается, есть новые друзья? Может, что он и сам умеет заводить связи и заключать сделки? Или — хоть это и маловероятно — что пусть Питер и помогает рождаться великолепным технологиям, своих изобретений он больше не создает.

***

      Соревнование не заканчивается. Оно длится годами, а затем — десятилетиями, вырывается на первое место среди мотивов Гэвина, тянет вверх цены акций и прибыль компании, подсказывает яркие, вдохновляющие слова на интервью и конференциях, даже приводит на порог личного духовного наставника. Есть ли у Питера Грегори духовный наставник? Гэвин сильно сомневается.       Он больше не ест жирное и даже не вспоминает про газировку. Здоровый образ жизни становится уже не желательным атрибутом успешного человека, не модным течением, а требованием, и без этого ты изгой. Гэвин даже не раздумывает над изменениями — подстраиваться под еще не сформулированные, но уже выпущенные в воздух тренды в его природе. На исходе очередного десятка у Гэвина появляется собственный донор крови, и он не видит в этом ничего странного.       Иногда они с Питером пересекаются — в ресторанах, отелях, на конференциях, на свадьбе Ааруша, и Гэвину все время чудится, что его первенство непостоянно и неустойчиво, что он вот-вот может отстать. Недостаточно каждый год слышать, что открытие «Хуликона» было «феерическим», недостаточно видеть свое лицо на обложках журналов, Гэвин вообще не знает, чего ему будет достаточно. Написать свой учебник? Обойти Безоса в списке самых влиятельных людей года? Увидеть свое имя в названии новой премии? Что бы это ни было, он не перестанет слышать шаги Питера, дышащего ему в спину.

***

      Пик соперничества Гэвин чуть не проебывает. Ричард Хендрикс, чье имя он тогда даже не пытается запомнить, далеко не первый, кого они пытаются заманить каждый к себе. Юнец стоит перед ним, растерянный и тщетно пытающийся найти какие-то слова, а Гэвин вяло изображает доброжелательность — скидывает почти весь разговор на помощника, с именем которого у него тоже случаются трудности, и видит перед собой лишь цифры. Эти цифры не превышают миллиона долларов, пока Питер Грегори не дотягивается до юнца через чей-то телефон. На это Гэвин реагирует почти инстинктивно — повышает ставки, даже не вспоминая, что из себя представляет продукт, за который борется. Интереса Питера достаточно. Даже если в итоге продукт окажется пустышкой. Даже если за пустышку он отдаст десять миллионов.       Судья их соревнования — невнятный, нескладный, не понимающий, какое именно решение ему предстоит принять, — кусает губы, бегает глазами и явно пытается грохнуться в обморок. Его тянут в противоположные стороны с одинаковой силой, и превращения в буриданова осла Ричард Хендрикс не выдерживает. Он вертится, тщетно пытается нащупать рядом с собой хоть какую-то подсказку, какой-то выход, и Гэвин даже рисует сочувственную улыбку на своем лице. Секунды ковыляют между ними, словно смертельно больные, но жизнь все же возвращается — осёл выбирает стог сена, и выбирает он правильно.

***

      Иллюзия того, что триумф наконец свершился и Питер отстал, длится всего несколько месяцев. Разработку алгоритма Гэвин почти сразу отдает парням поопытнее, и Хендрикс уходит из «Хули», не дожидаясь конца контракта. Иногда самолюбие болит сильнее, чем отсутствие выплат, Гэвин способен это понять. Особенно если на счету у тебя сумма с семью нулями. Он не слышит про Ричарда Хендрикса ничего, пока аккуратный шепот Джареда над ухом не сообщает о битве стартапов.       Странный поворот, более чем странный. Сначала Гэвин решает, что Ричард просто хочет его надуть, выйти на битву с чуть измененным алгоритмом и понадеяться, что никто не заметит. Это даже веселит какое-то время, ведь развалить такое предприятие — раз плюнуть. Но чем больше проходит времени, тем яснее Гэвин понимает: что-то тут не так. Из фирмы уходит Джаред, а про сотрудничество Хендрикса с Питером говорят в каждом коридоре Долины. Розыгрыш не вонял бы так гадко. А потом Гэвин читает в рассылке «ТехКранч» про архиватор и алгоритмы сжатия и все понимает. Это другой алгоритм сжатия.

***

      Конечно, Гэвин подает на них в суд — и на Равигу, и на сраного Ричарда Хендрикса — не может не подать. Совет директоров узнает слишком поздно, чтобы как-то на него повлиять; Денпок в очередной раз несет невнятную муть, заканчивающуюся словами о том, что Гэвин все делает верно; адвокаты прячутся за испуганными улыбками и поначалу еще пытаются отговорить его — аккуратно, мягко, намеками. Но Гэвин не может оставить все как есть, не ответить, молча дать победить этим двоим… Он даже не знает, кто из них больший вор: Питер, который переманил к себе золотого мальчика, или золотой мальчик, который явно уже не просто одно из вложений, он метит Питеру в друзья — на место, которое когда-то принадлежало Гэвину. Наказать нужно обоих, и Гэвин вложит в это дело столько ресурсов, сколько потребуется.       Адвокаты продолжают намекать: что доказать, будто новый алгоритм Хэндрикса построен на основе старого — невозможно, что Джаред ушел по собственному желанию, что иск вообще на воздухе построен.       Пропустивший из-за суда ежегодное сафари Питер появляется только на последнем заседании, зато костюм на нем соответствует статусу. Наверное, это уже давно так, только Гэвин не замечал. А сегодня замечает: и угольный цвет пиджака, и синий — насыщенно-синий — галстука, как в тот день, когда они вдвоем сидели перед Скелтоном. Теперь ему, наверное, помогает подобрать одежду какая-нибудь услужливая ассистентка. Впрочем, и без этого Питер неплохо освоил все социальные навыки, которые ведут на самый верх, к успеху.       А вот Хендрикс все такой же нескладный и со своим галстуком сам не справляется, трясется перед зеркалом в мужском туалете. Отличный объект для злости. Гэвин улыбается ему так же фальшиво, как и в день заключения сделки, и помогает завязать узел. Потуже — кислород ворам не положен.

***

      Суд Гэвин проигрывает и уже сам почти верит в сказку, придуманную для правления. Что-то о провалах, которые на самом деле не провалы. Однако провалам, настоящим или нет, мало суда — один за другим ими оборачиваются проекты, которые Гэвин открывает и подгоняет, чтобы потеснить с первых мест в новостях «Пегого Дудочника». Проекты, которыми он отвлекал правление.       Удача отворачивается от него окончательно, и в день, когда его ссылают на крышу, Хендрикс с Питером догадываются, что из себя представляет лучшее применение их алгоритма. Все ближе момент, когда один из них заявится в «Хули» и объяснит кому надо, что компании нужен не Гэвин, сука, Белсон, а участвовать в разработке децентрализованного интернета, ведь серверный бизнес уже, считай, стал прошлым. Ебаные старперы в силах вытрясти из него патент угрозами и шантажом. И тогда соревнование действительно закончится, потому что на пьедестал из новостных заголовков Гэвина затащат силой.

***

      Появление Ричарда Хендрикса на пороге его дома посреди ночи — последнее, чего ожидает Гэвин, и он очень быстро понимает свою ошибку: ни Хендрикс, ни — что важнее — Питер не бежали с ним наперегонки все это время. Они думают только о технологиях, о работе и — идиоты хреновы — о том, как сделать мир лучше.       Именно такую речь продает ему заикающийся Хендрикс. Черт побери, этот мелкий говнюк даже предлагает ему деньги за патент — готов вернуть все десять сраных миллионов. Да за кого он принял Гэвина Белсона? За того, кто не умеет сохранять и вкладывать личный капитал? За того, кто думает только о прибыли? За того, кто готов продаться? Гэвин не допускает и мысли, что за глупостью стоит Питер.       Хендрикс вылетает из его дома под воображаемый звук пинка.       И тогда на следующий день на пороге стоит Питер — снизошел-таки. Он открывает было рот, чтобы заговорить, но ему тяжело; всегда было, а сейчас — особенно. Поэтому они подкидывают друг другу ничего не значащие вопросы про работу и отдых и мягко, односложно, не задумываясь, на них отвечают. Будто перебрасываются тряпичным мячиком или комком бумаги — как в молодости.       Гостиная Гэвина разъебана до ошметков и осколков, и Хендрикс вчера отпустил по этому поводу пару нервных комментариев. Питер же бардака не замечает вовсе. Он смахивает с кресла обрывки журнала и садится. Обычно Гэвин не стесняется следов своей ярости. Злость — не слабость, да и выпускать ее на волю порой необходимо; так говорит Денпок. Но сейчас, хотя Питер и не смотрит, почему-то становится неуютно, неловко, дискомфортно. Гэвин ежится от этого колючего чувства, дергает плечами, пытаясь сбросить его, и злится по новой.       — Зачем ты зарегистрировал патент? — спрашивает вдруг Питер прямо.       Гэвин перебирает про себя варианты ответов, но не находит подходящего. Все какие-то лживые, какие-то чужие — он бы так не сказал.       Кто-то другой соврал бы, что забрал наработки нового интернета, чтобы их защитить, ведь Питер так беспечен. Кто-то другой честно рассказал бы, как больно было смотреть на лучшего друга, зарывающегося в траншею, вскопанную кодом. Видеть, как эта траншея углубляется с каждым днем, затягивает, погребает, разводит вас все дальше и дальше друг от друга. Как сама собой перед глазами встает картина будущего, где ты идешь вперед, развиваешь компанию, меняешь гараж на арендованный офис, офис — на этаж, этаж — на высотку. А он все сидит за своим столом, не поднимая на тебя взгляд. Отнять что-то ценное кажется верным и единственным решением, пусть и попахивает средней школой. Ты делаешь больно, но разве это в первый раз? Зато пропасть между вами сокращается. И пусть вы теперь на разных сторонах, зато его взгляд то и дело тянется к тебе.       Кто-то сказал бы так, но Гэвин не кто-то — и он молчит.       Молчит в ответ и Питер, окидывает вдруг сосредоточенным взглядом руины гостиной и холла, открывает портфель, и Гэвин уже знает, какой договор он достанет. Видит каждую букву в этом договоре. Питер его удивляет. И не обыгрывает, нет: когда Гэвин видит, что он протягивает, соревнование не заканчивается — оно рассыпается, как замок из песка, дурацкая шалость, игрушка, фантазия — и страх. В руках у Питера баночка «Доктора Пеппера». Гэвин берет ее машинально и, еще ничего не соображая, вертит в руках. А потом выскакивает за дверь вслед за уходящим Питером, удивительно прытким для его обычного темпа.       — Ты не понимаешь, — кричит Гэвин, хотя они стоят всего в паре метров друг от друга. — Я не могу уйти из «Хули». Я и есть «Хули».       Питер наконец отрывается от созерцания чего-то, доступного только его взору, и смотрит Гэвину прямо в глаза. В этот раз боли нет.       — Ты больше, чем это, — просто отвечает он.       Всего пара реплик, но это самый искренний разговор за… дохуя лет, вообще-то!       Всегда Гэвин боялся смотреть в будущее дальше чем на пару лет — там маячили тревожные призраки. Он забрался по лестнице успеха так высоко, что с этой горы можно было только упасть, не спуститься. В какой-то момент совет директоров — сборище денежных мешков без его видения, его интеллекта — молча бы посмотрел на него дюжиной пустых глаз и двери «Хули» закрылись бы за его спиной навсегда.       Но сейчас, в этот странный момент, больше отдающий прошлым с его амбициозными и неудержимыми мечтами, чем вечной гонкой настоящего, Гэвин прекрасно видит будущее, которое парой намеков нарисовал перед ним старый друг. В этом будущем вспоминается зябкий ветерок риска и неуверенности, больших надежд — на которые смелости хватает только у Гэвина и Питера; вспоминаются дни и ночи изнурительной работы — не над стратегией развития компании, не над тактикой уничтожения конкурентов, не над красивыми речами, манипуляциями, давлением, а над созданием, созданием чего-то общего и удивительного; вспоминается то, во что не верилось уже почти тридцать сраных лет — в то, что мир по-настоящему, а не на словах, можно сделать лучше, и он, Гэвин Белсон, поучаствует в этом. Не соперничая с Питером, а рядом с ним.