Лоскутное одеяло

Голос Наоко звучал глухо, и Цукасе приходилось напрягаться, чтобы разобрать ее слова. Сидеть в кухне было неудобно и холодно – обычно он не включал в этой комнате отопление, потому что здесь и так весь день что-то парилось или жарилось, и было довольно тепло, а иногда даже душно. Если бы они жили только вдвоем, то кухня была бы холодной в любое время, но поскольку в доме были дети, днем нужно было готовить нормальную еду, а не полуфабрикаты, так что для плиты всегда находилась работа. Соквон спал после тяжелого дня в офисе, дети тоже лежали в своих новых кроватках. – Ниичан… скажи, как ты можешь так жить? Он же силой тебя в Корею приволок. – В третий раз я сам приехал. – Все равно. И зачем ты в третий раз поехал? Я даже этого не понимаю. Это все твоя жизнь, конечно, и ты сам решаешь, даже мама не вмешивается, но я просто не могу понять, что побудило тебя остаться с ним. Дети? – Нет, я так решил еще до того, как дети появились, ты же знаешь. Задолго до этого. – Ты что-то в нем видишь? Потому что я не вижу ничего. – Ты и не можешь в нем что-то увидеть, потому что ни разу не общалась с ним по-настоящему, – улыбнулся Цукаса. – И я, по правде говоря, не знаю, увидишь ли ты что-то хорошее даже после общения. Соквон… он не самый обычный человек. Я почти уверен, что от природы он добрый. Точнее, даже так – я не сомневаюсь, что он хороший человек. – Есть основания так думать? У меня, например, есть основания думать, что он плохой человек. Наоко вздохнула – тяжело и глубоко, почти со стоном. – Да, есть, – согласился с ней Цукаса. – И у мамы они тоже есть. И у меня, конечно. Но Соквон многое делает только потому, что не знает, что можно по-другому. Когда он видит разницу, то сам делает выводы. А еще он до сих пор любит своих покойных родителей – а уж они, поверь мне, были очень странными людьми. Он был готов жертвовать своей жизнью и целями, жить по их указке и отдать всего себя, только чтобы они были довольны. – И что помешало? «Я». Цукаса прикрыл глаза и даже прижал к векам ладонь. Говорить правду не хотелось, потому что тогда он выглядел бы как самонадеянный идиот, но солгать тоже было нечего. Хорошо, что Наоко сама все поняла. – О… вот как, – тихо сказала она. – А с детьми он как ладит? – Учится, – ответил Цукаса. – Ему еще нет двадцати пяти, но он многому продолжает учиться. Это непросто. На него сейчас давит все, и он работает изо всех сил. – Что именно на него давит? Он получил тебя на всю жизнь. – И только лишь? Пойми меня правильно, я не недооцениваю себя, ты ведь знаешь, что я никогда не был склонен принижать себя, но сейчас я вижу, что все, через что проходит Соквон – это слишком много. Он должен понять и вместить то, что большинство людей понимает в детстве, а он видит только теперь. В то же время он занимается и взрослой жизнью, потому что никто сейчас не даст ему достаточно времени на самокопания. А еще ему нужно свыкнуться с потерями – его семья потеряла трех человек. И дети тоже живут в этом доме – их трое, и это огромная ответственность. Он все это понимает и справляется, как может. Я стараюсь не торопить его и помогать, как умею. – Так ты действительно его любишь? – Стал бы я жить здесь, если бы не любил. – Ты полюбил его еще до того, как он вступил в эту тяжелую пору, правда? – Да. Но знаешь… Полюбить – это совсем не то, что любить много лет. Чаще всего полюбить легко – это разовое действие. Сложнее делать что-то постоянно. Но, Нао, понимаешь… с Соквоном было по-другому. Начать было сложнее, но теперь, чем больше я его узнаю, тем больше хорошего вижу. – Черт возьми, ниичан… как ему повезло. Цукаса опустил голову и еще раз улыбнулся. – Тому, кого полюбишь ты, повезет еще больше.