Нечай

У Нечая три дочери — три заповедных дара, а душа разбитная, гулливая, молодая, век не знать бы ей горя, уныния, мелких нужд, но узнала беду, да, как водится, не одну. Как у первой-то дочки рука — грех за дело взяться: под неловкими пальцами рушится всё хозяйство, хоть бы тысячекратно пригожей слыла — и то, кто прельстится беспечно-неряшливой красотой? А второй по нутру ворожба над пшеном и воском, переклички с русалками в устьях Днепра и Ворсклы, суеверные страхи, трескучий рассказ огня, несподручно такую ни выслушать, ни обнять. Лишь меньша́я, пожалуй, лицом хороша особо: воронёные косы, бровей чернобурый соболь, смех звенит серебристее горного хрусталя, а зрачки что изюминки, тешат и веселят. Будет ночь Рождества, будут ряженые стучатся, кликать счастье до хаты со чада и домочадцы, и звезда на шесте таково хорошо горит, что и лишнего слова не хочется говорить! Из окна отдаёт винным духом, кутьёй да маком; покосившийся дом так обыденно-одинаков среди прочих заснеженных мазанок и дворов... У зазнобы моей губки-ягодки словно кровь: за один поцелуй, за погляд, за короткий возглас отдариться бы всем, что разрушил, добыл, воссоздал; княженика, с лихвой настоявшвяся в меду — не твои ли уста, что обманную речь прядут? Говорили друзья: поклонись старику Нечаю... Я стою у плетня, ни словечка не отвечая; под расшитой сорочкой — тавро неизбывных чувств. Отопрёшь ли, хозяин, коль я к тебе постучсь?