Зачем что-то говорить?

      Тренировки до поздней ночи — то, к чему не получается привыкнуть ни у Дани, ни у Жени.       Они остались на катке одни, потому что отработка каждого элемента заняла сегодня много времени. Причём настолько много, что все остальные пары, обычно катающиеся на тренировках с ними, уже разъехались по домам.       Она просто устала. Просто так иногда бывает, когда ничего вроде бы и не произошло, а слёзы сами катятся по щекам и голову затапливает плохими мыслями. Ты правда этого не хочешь, но кто-то словно нажимает на спусковой механизм одним лишь движением или словом, и ты не можешь всё это остановить.       Даня по неосторожности сказал Жене это самое слово. Он сказал ей не ныть. Он сам держался еле-еле, по нему это было видно. Он тоже устал. Это стало случайностью, он не хотел её слёз.       Ей просто нужно было побыть одной, просто проплакаться, а потом успокоиться и жить дальше. Уединиться со своими проблемами, подумать, как их решить, а некоторые задвинуть в дальний уголок своего сознания и не вспоминать настолько долго, насколько это возможно.       Авербух, заметив угнетённое состояние девушки, хотел отпустить её с тренировки, а с Даней ещё чуть-чуть покатать программу, но парень напросился уйти вслед за Женей.       Она докатилась до бортика и кратко обернулась. Милохин что-то говорил Илье Изяславичу, поглядывая на неё. Женя ступила на мягкое покрытие, присела, не успев удержать свои слёзы, быстро надела чехлы на коньки и пошла к раздевалке, снова взглянув через собственное плечо, в надежде, что Даня всё-таки не побежит за ней.       Она давно не переживала такие выплески с кем-то, всегда стараясь уединяться: она не любила жалость и сожаление, не тогда, когда она плачет.       Даня, наконец кивнув Авербуху, поехал к выходу с ледового поля, прямо туда, где была Женя несколько секунд назад.       Когда она шла по коридору, капли слёз соскальзывали с её век и текли солёными дорожками вниз, доходя до подбородка и попадая на подставленный рукав кофты.       Она была почти спокойна, это не было истерикой. Всего лишь выброс напряжения, такое правда случается, когда дни сдавливают внутренности и мозг, нервозность не уходит, а лишь накапливается.       В раздевалке она наконец села и расплакалась. Не громко, не истерично, а обычно, чтобы слезам было легче покинуть её глаза, вместе с напряжением и усталостью.       Даня забежал к ней, хлопая дверью. Он выглядел обеспокоенно, глаза блестели как у побитого щеночка. Осторожно подойдя к Жене, он накрыл её плечо ладонью и опустил голову.       — Я виноват?       Его голос предательски дрожал, слова почти надрывались. Он говорил негромко, но в тишине раздевалки каждое его слово отдавалось эхом.       — Что я могу для тебя сделать? — Он слегка переминался с ноги на ногу, боясь сдвинуться с места. — Я тоже устал сегодня, извини меня. — Он отнял руку и положил её себе на бедро, нервно поглаживая штаны. — Я не хочу чтобы ты плакала, правда, скажи, что я могу…       Его прервал спокойный и ровный голос:       — Ничего, Дань, ты не виноват. Просто… — она сглотнула, — накопилось.       Даня нервно оглянулся. В комнатке он не смог найти чего-то, что привлекло бы его внимание, поэтому он снова вернулся к изучению Жени и её внешнего состояния: в целом она выглядела хорошо для того, кто провёл пятнадцать часов на тренировке. Но она всё ещё плакала, не обращая взгляд на парня.       — Можно тебя обнять?       Женя медленно подняла голову и вопросительно посмотрела на Даню, проследив за тем, как он решил сменить своё положение в пространстве, присев на скамейку рядом с ней.       — Когда это тебе, — она рефлекторно вытерла щёки рукавами, — требовалось разрешение, — потом шмыгнула носом, — Мистер Я-Всегда-Готов-К-Объятиям-Жека-Обними-Меня-Прямо-Сейчас?       Она смотрела на него с лёгкой укоризной, но её глаза блестели дружелюбием.       — Но…       Она не дала ему договорить, пересев на его колени и уткнувшись лицом в шею. Он почувствовал мокрые капли, которые проникали сквозь одежду на его плечо.       — Жень?..       Даня немного не ожидал такого, он хотел спросить, что она делает, но Женя не дала ему договорить:       — Давай просто посидим, зачем что-то говорить?       Она выдохнула ему в плечо, а затем положила на это место голову.       Напряжение уходило вместе с тихими слезами, редкими всхлипами и тяжёлым дыханием. Объятия действовали успокаивающе, особенно потому, что Даня прижимал бережно, на удивление не говоря ничего, лишь иногда нашёптывая ей, какая она сильная, смелая, что она самая восхитительная и неповторимая девушка в его жизни.       Он был искренен.       Когда она сжала его в объятиях сильнее, он запустил пальцы в её волосы, чтобы начать гладить по голове.       Женя подняла на него свои красные глаза, перемещая взгляд с глаз на губы. Даня побоялся к ней потянуться, поэтому она сама чмокнула его, ухмыльнувшись потом своему поступку. Даня не стал трогать её губы снова, а лишь начал целовать щёки, сцеловывая слёзы и говоря: он здесь, он рядом.       Когда Женя поутихла и расслабилась окончательно, Даня взял её лицо в свои ладони и столкнул их носами:       — Женечка, если тебе нужны будут объятия, — он прикрыл глаза и прикоснулся лбом к её собственному, — если тебе нужна будет поддержка, — он погладил большими пальцами её скулы, — просто скажи мне, для того чтобы я оказался рядом.