Ода о мертвом нарциссе

      Хашираме было невыносимо громко в комнате, где уже некоторое время не проронили ни единого звука. Ему было так громко, что он хотел закрыть уши руками, такой невинный детский жест. И как же некстати сейчас он придётся.       Дождь не прекращал бить по крыше, стенам, окнам и казалось, что даже из-под земли на его фундамент колотятся капли. Все грани дома были атакованы ливнем. Мысли били его, предложения били его, каждое движение напротив наносило рану, каждое брошенное слово рушило, каждый звук вбивал его в пол всё глубже. Нужно было нарушить невыносимо громкую тишину.       — Я не знаю, как выйти из этой ситуации, чтобы все остались не обделенными, Мадара.       Хаширама уже три часа сидит напротив Учихи. Это были одни из самых сконцентрированных ста восьмидесяти минут в его жизни. Даже во время их совместных боёв напряжение никогда не достигало такого высокого уровня.       — Это и невозможно. Либо ты, либо я.       Голос Учихи был грубый, он уже на взводе. Больше десяти тысяч секунд длится его терпение. Более пяти раз он уже хотел начать бой. Татами под ним не подлежало восстановлению. Он хмурый, серьезный, собранный и крайне дикий. Хашираме хотелось решить с ним всё на поле боя. Так, как они оба понимали и могли. А вместо этого приходится заходить на территорию, на которую заходят только союзники, которых ночью хочешь ударить ножом в спину.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Ты же знаешь, что я пойду на любые уступки для твоего клана и тебя в частности.       Мадара взглянул на него и впервые отпил саке из пиалы. Глоток был маленький, больше сделанный для того, чтобы промочить рот. Ему было больно, давно он так паршиво не ощущал себя. Оба прекрасно понимали, какое решение им нужно озвучить и принять сегодня, но никто до последнего не поднимал этой темы. То, что Учиха пришёл вести переговоры, уже означало, что он проиграл — проиграл как лидер у себя в клане, проиграл как лидер среди всего населения Конохи.       — Мне нужна власть.       — Я не могу сделать тебя Хокаге.       — Знаю. Об этом и не шла речь. Мне нужен мой клан, Хаширама. Они уже ополчились против меня.       Что бы ни говорила ему Тобирама, он был не безнадёжно глуп и слеп по отношению к Учихам. Давать власть Мадаре всё равно, что дать ему биджу в руки. Крайне опасно и совершенно смертельно. Неглуп и не слеп, да. Но всё равно дал бы всё ему в руки, если бы мог. Хорошо, что не может.       Сам Мадара это понимал, но без поста Хокаге клан Учих рано или поздно затеет бунт и свергнет не только его, но и самого Хашираму с поста главы деревни. Может и не его, но последующих точно. У них была безвыходная ситуация и оба не хотели её решать. Хаширама так сильно хотел отдать этот треклятый пост, он не был ему нужен. Как же он хотел этого, но Хокаге — это глава и если главой сделать Мадару, то все Сенджу и новые прибывшие кланы просто свергнут его. Мадару не любили абсолютно все. Даже собственный клан.       Они не могли никому дать звание Хокаге, кроме самого Хаширамы. Его знали все главы кланов и уважали. Учиху просто боялись.       Он долго бился с тем, что предложить Учихам такого, чтобы они чувствовали себя наравне с Сенджу, и приходил только к одному выходу, но он просто не мог так пожертвовать. Клану нужна гарантия в полной преданности, но цена за это слишком дорога.       Мадара закрыл глаза. Они вели совершенно бессмысленный диалог три часа, но так и не смогли завернуть на главную тему. Вся эта прелюдия была полным фарсом для них же самих. Зачем это делать, никто не решится ответить, ведь наблюдающих за ними нет. Это слишком неприятная тема для обоих. Но они сильно устали и хотели мира хоть на один десяток лет и каждый из них многим готов был пожертвовать. В данном случае жертвовал Хаширама и ему было невыносимо плохо, что жертвовать ему нужно было не собой.       — Прекращай всё это. Давай уже закроем тему.       Хаширама хотел бы отдать себя, но Учихам плевать на слова и клятвы о верности. У него было единственное решение, оно было идеальным и оно было чудовищным.       — Я…       Хаширама выдохнул. Он понимал, что ему просто нужно сказать, но звуки не складывались в слова и не преобразовывались в предложения.       — Я отдаю Тобираму.       На лице Мадары явно проступило удивление, он не ожидал, что сегодня дойдёт до этого, слишком долго тянулась резина. Оба понимали, что это лучшее решение, но никто не хотел его озвучивать и тем более выполнять. Тобирама, сестра Хокаге, главный символ химе Сенджу, Учихи не могут не оценить это. А ещё они после этого не смогут напасть на Мадару, чтоб забрать власть в клане себе, ведь это будет прямой угрозой Хокаге. В этом предложении одни плюсы, если бы не один жирный минус.       Они ненавидят друг друга и это совершенно не детское наивное чувство, оно взращено годами и у него глубочайшие корни, уходящие в ядро земли. Браки всегда проводились и во все времена для укрепления влияния и дружественности между кланами. В этом нет ничего плохого. Если это не Тобирама и Мадара.       Мадара молчал.       Хаширама ждал ответа. Он не мог определиться, хочет ли от друга согласия или надеется на отказ. Он каждый день видит столкновение их ненависти. Они сожрут и поглотят друг друга. Мадара либо соглашается, титаническими усилиями подавляя себя и свою гордость. Соглашается во благо деревни, своего клана и даже своей безопасности. Либо отказывается и они в еще полной заднице.       — Это лучший вариант.       Мадара был прав, когда говорил, что все останутся обделенными в конечном итоге. Тобирама знала, в конце-концов именно она предложила это решение. Ей всегда хватало храбрости пожертвовать своими принципами и гордостью. Сейчас она жертвует ещё и собой.       Мужчины так и продолжали сидеть на татами, никто не шелохнулся, каждый ждал от другого резкого отказа или последующей битвы, но этого не происходило. Они сидели с прямыми спинами, глядя друг на друга, и мирились со своим положением дел. Хашираму ждала жена с грудным ребенком на руках и собственная сестра в доме чуть дальше от того, где они решали их главные проблемы. Сенджу всегда, после каждого собрания, приглашал Учиху к себе и они напивались в саду или за низким столиком в гостиной. Либо сидели под навесом в дождливую погоду, как сейчас, и разговаривали о прошлом. Хаширама в первый раз в жизни не хотел приглашать друга к себе. Но не позвать его было равносильно плевку в лицо.       — Мадара, ты пойдёшь сегодня ко мне?       Учиха ухмыльнулся, но было видно, что он ушёл в свои мысли и не собирается сейчас видеть свою будущую жену. Дождь усилился и бил в оконные рамы ещё сильнее, Сенджу невероятно хотелось домой. В обычной ситуации они бы подождали, пока стихия перестанет бушевать, но явно не сегодня.       — Я бы хотел посмотреть на её лицо, но лучше сам скажи, у меня ещё дела в клане.       — Ты объявишь сегодня?       — Да.       — Когда назначим дату?       — Как пройдёт сезон дождей. Обмен, думаю, на следующей неделе устроим.       Мадара встал и, не прощаясь, вышел из помещения. Хаширама хотел предложить ему зонт, но решил оставить себе. Этот совершенно детский поступок он будет ещё долго вспоминать. Хаширама всегда отдавал всё другим, совершенно не заботясь о себе, и эта маленькая жадность, которая и не жадность в общем, очень сильно помогла разобраться в своих истинных чувствах. Хоть что-то он должен был оставить у себя, даже если это всего лишь зонт.       Путь до дома не был длинным, через пять минут он был уже у своей двери. Хаширама мог бы войти сам, но ждал, когда ему откроют двери. Его сестра находится пока что ещё в их доме. Ему страшно говорить, что скоро ей придется переехать к человеку, которого она так ненавидит и ненависть их взаимна многие годы.       Мито открыла двери и забрала у него зонт. Выглядела она обеспокоено, но не стала ничего спрашивать.       Он медленно вошел в дом и сразу направился в гостиную. Детского плача не слышно, значит, ребенок уже спал. Дверь поддалась с усилием и он вошёл в комнату.       Тобирама сидела на коленях и смотрела на сад. Двери были открыты и капли от ливня залили весь порог дома и даже попадали на края её формы. Она лишь мельком взглянула на своего брата, чуть нахмурилась, и снова вернулась взглядом к саду.       Хаширама понимал, что всё и так уже ясно, его не нужно спрашивать, как прошла встреча. Он не в синяках и ссадинах, жив, спокоен и вся деревня стоит как стояла, ни один дом не пострадал. Он смотрел на свою младшую сестру и не мог сдержать в себе горечь, она лилась из него, верх горла заныл. Ему нужно время, чтоб выдавить из себя хоть что-то.       Хаширама смотрел на ее красивые длинные волосы, на строгие черты лица, на холодный взгляд, прямую спину, на ее тяжёлый дух и необъятную силу. Смотрел, и ему было горько оттого, что никогда она не станет ни для кого божеством, и красота ее пропадёт и увянет просто так, никогда она не ощутит любовь мужчины к себе и сама никогда не будет любить. Никто не поселится в её ледяном сердце, и разум её никогда не подведёт ради человека. Хаширама столько лет пытался вывести её из тьмы, но в конце концов сам же и запихнёт ее глубже.       Он смотрел, и горечь была его невыразима. Единственная. Она единственная оставшаяся в живых из всей его семьи, и он пожертвовал ей ради мира. Хаширама отчетливо понимал, что Мадара на его месте скорее начал новую войну со всеми, чем отдал бы кого-то из своей семьи, даже если бы остался совсем один. А он смог.       Вся его жизнь была жертвой для кого-то, но только сейчас он понял, что не для тех людей жертвовал.       Хаширама не знал, сколько он стоял так у дверей, наверно, не особо долго, но ноги одеревенели. Он чувствовал прикосновения Мито к своим лопаткам и это единственное место в теле, которое ощущалось обычно. Его жена согревала его, но остальное тело перестало чувствоваться. Ещё были щёки, которые неприятно грелись и он понял, что горечь льётся из него. Слёзы капали на пол, он их не замечал и ни единого звука не вырвалось из его рта.       Тобирама встала. Хаширама так и не смог к ней подойти, поэтому ей пришлось сделать это вместо него. Глаза её были уставшими, но больше она никак не показывала свои эмоции.       — Я смирилась уже после того, как предложила тебе этот вариант, прекрати жалеть меня и тем более себя. Это было единственным верным решением.       Хаширама схватил свою сестру и прижал к себе. Он не хотел, чтоб она чувствовала его безмерную горечь, но это прочитывалось в каждом движении. Он рыдал у неё на плече и Тобирама успокаивала его. Хаширама не стыдился того, что должно было быть наоборот. Тобирама просто не плачет, а он себе позволял такую роскошь.       — Не разводи сырость, Хаши. Сезон дождей и так в самом разгаре.       — Мне так жаль.       — Знаю.       Хаширама никогда себе этого не простит. Он пожертвовал сегодня слишком ценным, что даже не ему принадлежит. Он понимал, что сестра не винит его за это решение, совершенно не винит, всё-таки, она сама его предложила как единственный мирный вариант.       Но.       Но он чувствовал, всегда знал, как Тобирама его ненавидит за когда-то единственно принятое решение, которое привело его к сегодняшнему дню. Он принял решение давно, пожертвовал своим кланом и своей сестрой ещё много лет назад, когда поставил Мадару выше всех остальных и фанатично желал построить с ним новый мир.       В новом свободном мире и будут все жить, все, кроме них самих. Горечь принятого решения дошла до Хаширамы только сейчас, спустя столько прожитых лет. Он действительно всегда был глуп, права была Тобирама. Она всё всегда, в отличии от него, понимала.       И прижимаясь к её плечу, выливая свои последние слёзы, он пытался принять своё давно принятое решение.