your love is the tastiest

Люди беспокойно шептались, передавая весть из дома в дом. Молва разносилась по деревне стремительно и неотвратно, словно ветром в неспокойный час, и вскоре не осталось в ней ни души, которая бы не слышала о произошедшем. Голоса затихли ближе к ночи, двери в домах наглухо закрылись, а шторы торопливо задернулись. Ни одна свеча не была зажжена, и деревня погрузилась в глубокую, густую тьму, которая рассеялась, лишь стоило луне любопытно выглянуть из-за тучных облаков. Шептался и лес, но тише, осторожнее, и голос его едва дрожал от страха. Тревожный шорох листвы был единственным звуком, разрезающим оглушающую тишину. Дрожали стволы многовековых деревьев, и кроны их робко опустились — будто раб склонил голову в смиренном поклоне. Все вокруг замерло в беспокойном ожидании. Чужое могучее присутствие ощущалось в каждом несмелом дуновении ветра, в каждом случайном звуке леса и в каждом запертом доме, где люди безмолвно молились, суеверно окружив себя оберегами. Оно было там, в глубине леса, и воздух, казалось, был насыщен его дыханием. Чан, сидя напротив своего угрюмого и почти до смерти напуганного отца, тоже чувствовал это. Оно щекотало каждую клеточку его тела и словно желало добираться до самой души. Сердце колотилось в груди, как дикая птица, загнанная в клетку — бешено и отчаянно, пытаясь пробиться сквозь прутья-ребра. Но это был не страх. Вернее, не только он — Чан скорее был взволнован, чем напуган. Он неспокойно ерзал на стуле, то и дело поглядывая на зашторенное окно. Все его тело буквально горело в нетерпении и ожидании чего-то особенного, чего-то, что должно было перевернуть их жизнь с ног на голову и внести, наконец, в рутинные однообразные будни, которые ужасно осточертели, что-то новое, неизведанное и невероятно, крайне волнующее. — На нашу деревню обрушилось страшное, — начал отец глухим шепотом, который был настолько тих, что Чану пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать его слова. — Этого не должно было произойти. Почему он выбрал эту деревню? Что этому проклятому Кумихо вообще нужно в наших краях? Он нервно кусал губы и без остановки заламывал пальцы, один за другим, кидая быстрые взгляды на дверь, будто кто-то мог пожаловать к ним в любую минуту. Мать Чана молча сидела рядом, медленно поглаживая плечо мужа дрожащей рукой, а в глазах ее блестели слезы. Чан не понимал. Он искренне не понимал их реакцию. — Почему вы так напуганы? — спросил он, не понижая свой голос до шепота, из-за чего оба родителя шикнули на него одновременно, и он, закатив глаза, продолжил тише. — Это же просто лис, способный обращаться в человека? Вы же совсем не знаете, что он из себя представляет. Все слова о Кумихо из легенд — обычные байки, которые с реальностью могут не иметь абсолютно ничего общего. Их взгляды, полные ужаса и осуждения, вперились в него, заставляя Чана неловко втянуть голову в плечи. — Вдруг он на самом деле дружелюбный и не желает никому зла… — Достаточно, — резко оборвал его отец, — не будь таким наивным, сын. Это тебя погубит. Легкий укол обиды пришелся в грудь, когда Чан в очередной раз столкнулся с непониманием родителей. Так было всегда, когда он пытался как-то возразить их консервативным взглядам и убеждениям. Он покорно замолчал, слушая своего отца. — Кумихо — это кровожадный демон, Чан. Это существо веками соблазняло и привораживало своей красотой простой люд, а потом безжалостно убивало их, лакомясь еще теплыми сердцами. Чан слышал и читал об этом миллионы раз, поэтому лишь скептично выгнул бровь, красноречиво выражая все свое недоверие к этой глупой, устаревшей легенде. Почему они все еще верят в это? — Его конечной и единственной целью является убийство, — взгляд отца сверкнул сталью, а потом потемнел. Чан проследил за тем, как капля пота скатилась по его виску к шее, впитываясь в ткань рубашки. — Мой брат, твой родной дядя, погиб от рук этой твари, сын. Я собственными глазами видел его распоротую грудную клетку и зияющую дыру там, где положено находиться сердцу. На секунду его собственное сердце испуганно екнуло, провалилось в желудок, а после поднялось прямо к горлу и забилось там в смятении, будто не находя себе место. Смутное беспокойство прокралось в сознание, и наваждение приятной взволнованности начало застилаться клубящимся туманом сомнений. Все гуще и гуще, пока Чан не задохнулся в нем, испустив пораженный выдох. Отец никогда ему об этом не рассказывал. Чан помнил, что его единственный дядя погиб много лет тому назад — об этом ему говорили еще в далеком детстве. Но он никогда даже не задумывался о том, что послужило причиной его смерти. И теперь, зная эту историю, ему сложно было хвататься за остатки своих простодушных надежд. Они ускользали от него, прячась в туманных переживаниях, и Чан с трудом различал их неясные силуэты. — Нам необходимо прогнать его, — заключил мужчина, внимательно наблюдая за внутренней борьбой сына, которая ясно отражалась на его лице, — или убить, если потребуется. Чан вздрогнул, поднимая взгляд на отца. Он не нашел в себе сил и желания, чтобы возразить. — Сделаешь это ради деревни, Чан? Защитишь наш народ? Отец смотрел на него, и в его взгляде смешались в беспокойный вихрь отчаяние, мольба и безграничное доверие. Только своему собственному сыну он мог поручить такое задание, и Чан это прекрасно понимал. Он медленно, но уверенно кивнул, смотря в ответ твердо и решительно. За этим взглядом трусливо прятался разносящийся по венам страх.

***

Из страха рождается ненависть. Чан видел это, из года в год наблюдая за жителями деревни. Люди боялись того, чему не находили объяснения, остерегались этого, как открытого огня, и сторонились, словно прокаженного. Эта эмоция, по-настоящему животная и первородная, была труслива, как заяц перед пастью хищника, и поэтому со временем она обрастала панцирем, более твердым и непробиваемым, более прочным и надежным. Ненависть, злость, гнев, отвращение и враждебность — все это было не просто щитом, а оружием. Но в Чане жила по-настоящему любопытная, влюбленная в этот мир натура, жаждущая изучить все его грани, пороки и достояния. Ненависть была ему чужда — эту эмоцию он находил разрушающей, считал ее гнилой язвой человеческой души. То, как это чудовищное чувство искажало в уродливой гримасе лица людей, как оно плескалось в их глазах, застилая собой все вокруг, как оно брало контроль над телом и разумом — Чан видел все это, но никогда не испытывал на себе. Даже сейчас, когда он под рассветными лучами, робко проглядывающими сквозь поникшие кроны, медленно шел по молчаливому лесу, сжимая в одной руке лук, а в другой — стрелу, прижимая ее хвостовик к тетиве. Даже сейчас, когда за беспокойным и обрывистым сном стоял рассказ отца о том, на что способны Кумихо. Что один из них сделал с его дядей. Ненависти почему-то не было — сердце кололо лишь легким разочарованием в собственной наивности. Он действительно хотел верить, что легенды не имеют ничего общего с реальной жизнью, что это лишь давно устаревшие байки, порожденные беспочвенными слухами. Но его отцу незачем было врать, верно? У него не должно было быть причин обманывать своего сына подобным образом. Если только он не хотел настроить его против неведомого, но пугающего своей силой существа. Которое все еще могло совсем не заслуживать умереть от стрелы, чей наконечник был намазан ядом. Даже если тот Кумихо и правда убил брата отца, это не должно было выписывать приговор существу, которое посетило их скромную деревню. Мир так огромен, разнообразен и непредсказуем, что ровнять всех под одну гребенку и наказывать невиновных за грехи их сородичей было бы невероятной глупостью. А лес был действительно тих, — слишком тих для такого раннего часа, когда все в природе просыпалось от глубокого сна, и жизнь била ключом, выходя навстречу рассветному солнцу. Чан напряг слух, останавливаясь и неосознанно задерживая дыхание. Он не услышал ни пения птиц, ни журчания реки, ни шороха листьев. Все будто замерло, остановилось во времени, будто лес тоже задержал дыхание. Он словно ждал, ждал, ждал… А потом волосы Чана, кудрявые и непослушные от природы, взъерошил резкий порыв ветра. Листья испуганно защебетали, а кроны расступились, и пространство вокруг Чана залило золотистыми лучами солнца, будто кто-то сверху вылил на него свет прямо из ведра. Сердце Чана вновь дрогнуло, как вчера, перекатилось из желудка к горлу, и он услышал собственное нездорово быстрое сердцебиение. Вдоль позвоночника пробежали мурашки, и он замер, ощущая чужое присутствие прямо за спиной. Хруст ветки заставил его натянуть тетиву и, резко развернувшись, вскинуть лук и направить наконечник вперед, прямо на… Белоснежного лиса. Чан пораженно распахнул глаза; вся его внутренняя борьба смолкла в один миг, а мысли опустели. Он, словно парализованный, даже не моргал, не в силах отвести зачарованный взгляд от чужих глаз. Лис тоже смотрел на него, не двигаясь, и взгляд его суженных глаз был недоверчивым, но сильным и властным, изучающим. Гипнотизирующим. Чан проморгался и встряхнул головой, только после этого обнаруживая, что даже не дышал, а первый вдох получился рваным и шумным. Наконечник его стрелы был все еще нацелен на голову зверя. Чану пришлось приложить немало усилий, чтобы отвести свой взгляд и рассмотреть Кумихо получше, раз уж тот по каким-то неясным причинам решил пока не нападать на него. Уши лиса были прижаты к голове, его кристально-белая густая шерсть отливала на солнце золотом, сверкала, как девственно чистый снег в зимнюю пору, и переливалась, стоило ветру нагло ее погладить. Но больше всего Чана заворожили хвосты: густые, длинные — они покачивались из стороны в сторону, иногда задевая кусты и ветки деревьев. Их было девять. Насчет этого легенды не врали. Лис сделал шаг в его сторону, хищно наклонив голову, и Чан от неожиданности чуть не выпустил стрелу прямо в его глаз, но вовремя отвел прицел в сторону. Стрела просвистела в нескольких дюймах от одного из хвостов. Тихо выругавшись, Чан потянулся за другой, но стоило ему моргнуть, как он оказался на земле, а крупные когтистые лапы уперлись ему в грудь. Воздух выбило из его легких, и он захрипел, пытаясь сделать вдох. Лис наклонил к нему голову. Заглянув ему в глаза, Чан увидел в них собственное растерянное лицо, а за ним — загнанный взгляд зверя, полный боли и огорчения. Почему он смотрел так, будто Чан предал его, случайно пустив стрелу? Делая маленькие, короткие вдохи, Чан заставлял себя успокоиться, и через минуту таких безмолвных гляделок его взгляд зацепился за ярко-красное пятно на правой лапе, так выделяющееся на ослепительно-белой шерсти. Как он раньше его не заметил? — Ты ранен? — выдавил из себя Чан, бегая взглядом от засыхающей крови до янтарных глаз, которые мигом вспыхнули тревожным огнем. Давление на грудь усилилось, а лис оскалил клыки, наклоняясь еще ниже. Чан болезненно застонал, кровь его вскипела от накатившего страха перед возможной смертью, но даже так он понимал, что зверь был просто уязвим и поэтому напуган. — Я могу помочь тебе… Голос сипел, а воздух со свистом покидал легкие, но Чан постарался вложить силу и решительность в каждое свое слово. — Я хочу помочь тебе, Кумихо. Лис недоверчиво прищурился, но ослабил давление на грудь, смотря сверху вниз изучающим взглядом. Слишком пристальным, затрагивающим самую душу. Таким, что дыхание спирало лишь от него. — Ты пытался. Убить меня. Человек, — чужой голос ворвался в его сознание, как порыв ветра в открытое настежь окно, и Чан распахнул глаза, с изумлением смотря на лиса. — Это вышло случайно, я просто испугался, — выдохнул Чан, громко сглатывая скопившуюся во рту слюну. — Если бы я действительно хотел тебя убить, не промазал бы. И это было абсолютной правдой. В момент, когда он увидел лиса, в его голове не было ни единой, даже самой отдаленной мысли об убийстве. Кумихо молча смотрел на него еще некоторое время, а после вес его тела пропал, и Чан смог вдохнуть полной грудью, чувствуя от этого легкое головокружение. Лис отошел чуть в сторону, не сводя с него взгляд, но уши его уже не были прижаты к голове — они с любопытством торчали вверх, и Чан смог увидеть пушистые кисточки на их концах. — Ты очень красивый лис, — Чан попытался улыбнуться, но Кумихо встретил это скептическим молчанием. — Я не умею лечить животных, но я знаю, как обращаться с людьми. Ты не мог бы… Чан закусил губу, с сомнением рассматривая лиса. Стоило ли так опрометчиво просить о подобном столь могущественное существо, способное разорвать его в одну секунду? Он не был уверен, что ему, как простому человеку, было позволено в отношении девятихвостого лиса. Но Кумихо качнул головой, призывая продолжать, и Чан, сделав глубокий вдох, на выдохе пролепетал: — Ты не мог бы обратиться в человека? Он замер, наблюдая за чужой реакцией. Лис фыркнул, махнув всеми хвостами, и тогда легкая паника подступила к горлу, заставляя Чана зажмурить глаза и отрицательно замотать головой. — Прости, наверное, это слишком. Мне не стоило просить тебя о подобном, это было крайне неуважительно с моей стороны. Прошу, забудь, что я только что… Под веками вспыхнул яркий желтый свет, а тело на секунду обдало жаром, гораздо более ощутимым, чем от летнего знойного солнца. Чан открыл глаза и сквозь мелькающие перед взором яркие вспышки света увидел его — Кумихо в человеческом обличье. Это был молодой на вид юноша с цепким, сильным взглядом, пепельными волосами, которые не встречались в природе у обычных людей, и хрупким, но подтянутым телом с аристократичной фарфоровой кожей — бледной, почти прозрачной. Он сидел на траве, прижимая раненую руку к груди, совершенно нагим, но, казалось, абсолютно этого не стыдился. Лишь выжидающе смотрел на неподвижного Чана своими по-лисьи суженными глазами. В происходящее трудно, почти невозможно было поверить, но перед ним сейчас было живое воплощение древних легенд. Невероятно красивое, изящное и чарующее. — Потерял из-за меня дар речи, человек? — тонкие губы лиса вдруг изогнулись в легкой ухмылке. Он наклонил голову, позволяя челке упасть на глаза. — Мне хорошо знаком этот восхищенный взгляд. Но ты, вроде как, обещал мне помочь. Кумихо помахал перед собой окровавленной рукой, привлекая внимание Чана к ней, и он, будто выдернутый из транса, сфокусировал взгляд на ране. Она была не глубокая, но длинная — от запястья до середины предплечья. Слишком ровная, чтобы получить ее случайно, напоровшись на что-то в лесу. — Это сделали люди? — спросил Чан, медленно поднимаясь и неуверенно подходя к лису. — Я не виню их, — тихо ответил Кумихо, поднимая на Чана тоскливый взгляд. — Люди веками вынашивали в своем трусливом сердце ненависть к нам. И всему виной наши кровожадные предки. Чан опустился перед ним на колени, понимающе кивая и мягко касаясь чужой горячей ладони. Кумихо позволил ему взять свою руку, чтобы Чан осмотрел ее более придирчиво. Слова лиса находили в нем отклик, потому что он думал о том же самом. Потому что мысли об этом не давали ему покоя бессонными ночами и пасмурными вечерами. — Меня зовут Чан, — представился он, вновь поднимая уголки губ в мягкой улыбке. — У меня никогда не было человеческого имени, — лис поджал губы, наклоняя голову и ловя взгляд Чана. — Но ты можешь дать мне его, если хочешь. Чан моргнул и уставился в землю под ногами, совершенно сбитый с толку. Он ведь все правильно услышал? Великий Кумихо хотел получить от него человеческое имя? Это казалось совершенно абсурдным. Настолько абсурдным, что Чан решил поддаться, задвигая на затворки сознания все лишние, рациональные мысли. Ему всегда хоть раз в жизни хотелось сделать что-то, не поддающееся объяснению, волнующее и неправильное — такое, что никто в деревне понять не сможет. Что-то, за что его бы осудили. До этого он всегда жил, действовал и думал в угоду другим, а в глубине души хотел маленького бунта против полных ожидания взглядов. Такой подвернувшийся шанс упускать было нельзя. Он поднял на лицо юноши долгий, внимательный взгляд. Пробежал глазами по каждой детали: тонким губам цвета чуть недозрелого персика, аккуратному прямому носу, глазам с едва приподнятыми наружными уголками и острым скулам, четко выделяющимся над впалыми щеками. Он был изысканнее и красивее всех, кого Чан встречал за свою недолгую жизнь. А в его блестящих глазах читался опыт прожитых им столетий. Лицо, награжденное нежной молодостью, казалось, совсем не сочеталось с этим обремененным затяжной жизнью взглядом. Чан не думал долго перед тем, как озвучить крутящееся на языке имя. — Чонин. Лис облизнул губы, после закусывая нижнюю. Он задумался, смотря на Чана неотрывно и прямо. — Чонин… — проговорил он, и лицо его тут же озарила улыбка, которая заставила Чана удивленно и взволнованно вскинуть брови. — Мне нравится. — Что ж…эм…да… — он заикался, впечатленный чужой яркой эмоцией, которая всколыхнула в нем неясный трепет. Он постарался взять себя в руки, вскакивая и начиная стягивать с себя кожаную жилетку без рукавов, а следом за ней — хлопковую рубашку, после протягивая ее Чонину. — Для начала накинь это, пожалуйста. Чонин принял рубашку, неуверенно комкая ее в руках. Надевать ее он не торопился. — Что такое? Не нравится? Но у меня больше ничего нет… — Нет, я просто… — Чонин поджал губы и совершенно очаровательно нахмурился, даже щеки его, казалось, надулись. Чан, надевая обратно жилетку на голое тело, невольно улыбнулся. — Я никогда не носил одежду. Я не…я не умею. Чан застыл, ошеломленный таким известием. Он даже не задумывался о том, как Кумихо жили в человеческом обличии и насколько часто они вообще его принимали. И была ли в связи с этим нужда одеваться. Приходили ли они в города и села, или все время обитали в лесах? Сколько еще он о них не знал? — Прости, я не подумал, — Чан виновато улыбнулся, показывая, что все в порядке. — Встань, пожалуйста, я помогу тебе. Чонин послушно поднялся на ноги, и Чан мимолетно отметил, что лис в человеческом теле был выше него на пару сантиметров, но куда уже в плечах и бедрах. Он мягко забрал из чужих рук рубашку, расправляя ее и подходя к Чонину ближе. Одной рукой закинув рубашку за спину юноши, второй Чан схватил ткань за грудки с другой стороны. И лишь после этого, подняв голову, осознал: чужое дыхание обжигало его лицо. Он почти обнимал Кумихо, а их носы вот-вот норовили столкнуться. «Можно же было просто попросить его развернуться и помочь со спины, что за бес в тебя вселился, Чан…» Но сам Чонин будто не испытывал ни капли смущения, не отворачиваясь и покорно ожидая, что Чан будет делать дальше. — Вот эту руку в этот рукав, — он говорил тихо, почти шепотом. Было такое чувство, что громкие звуки спугнут неясное наваждение, возникшее между ними в этот момент. — Молодец. Другую руку также. Рукава рубашки были короткими, поэтому рану не закрывали, зато длины ее подола хватило, чтобы закрыть все почти до середины бедра. Чан неловко закусил губу, хватая чуть дрожащими пальцами пуговицы. Те с трудом поддавались, будто издеваясь и не желая продеваться в петли, а Чонин с любопытством наклонял голову, то и дело щекоча волосами его лицо. Когда Чан через бесконечно долгие секунды дошел до пуговиц на животе, к его щекам по шее поднялся жар, и он поднял взгляд, решая закончить вслепую. — Что такое, человек? — лис заметил его растерянность, и это заставило его губы расплыться в насмешливой улыбке. — Моя нагота заставляет тебя краснеть? Почему? Он наклонил голову вбок и коснулся холодной ладонью его горячей от стыда щеки, заставляя Чана замереть с последней незастегнутой пуговицей в пальцах. — Что-то мне подсказывает, что ты видел немало обнаженных тел, м? — Боюсь, ты ошибаешься, Чонин, — выдавил из себя Чан, продевая пуговицу в петлю и бессильно опуская руки по швам. — Я не…я не так опытен, как тебе могло показаться. Почему он вообще разговаривал о таком с Кумихо? — Какое, — пальцы Чонина вдруг скользнули ниже, на шею, а после последовали за мурашками, которые от такого действия мигом поползли вниз, — большое упущение. Его взгляд, прочитать который Чану в этот момент не удавалось, следовал за рукой, которая остановилась лишь у края льняных штанов. Чан все еще был нагим под этой несчастной жилеткой, и каждое прикосновение к голой коже обжигало будто углями. Но сейчас он готов был сгореть. — Так, — Кумихо вдруг вскинул на него взгляд, заставляя Чана вздрогнуть, — как ты хотел мне помочь? Точно. Его рука. На ней все еще была царапина. — Что ж, — голос был хриплый, как при простуде, и Чан поспешил прокашляться в кулак, вызывая на лице лиса очередную самодовольную улыбку. — Давай мы сначала промоем рану, а после забинтуем ее…чем-нибудь. К несчастью Чана он не предусмотрел подобный исход своей незапланированной охоты на девятихвостого лиса, поэтому в кармане его штанов была лишь небольшая бутыль воды, а чистых тряпок при себе он не имел. Впрочем, долго гадать, как можно решить эту проблему, не пришлось — короткий рукав рубашки вполне подходил для временной перевязки. Когда они закончили, солнце уже было на юге, а это значило, что провозились они до полудня. — Мне нужно идти, — Чан даже не пытался скрыть в своем голосе нотки грусти и разочарования от осознания о скорейшем прощании. — Родители начнут волноваться и пошлют в лес кого-нибудь еще. Они убьют тебя, если увидят, не мешкая. — Ты хочешь, чтобы я тоже ушел? — Чонин сидел, оперевшись спиной на дерево, и тоскливым взглядом наблюдал за тем, как Чан торопливо отряхивал себя от земли. — Так будет лучше для тебя, Кумихо, — «останься здесь, пожалуйста, я буду за тобой присматривать». — Нет, не так, — Чонин встал и медленно подошел к Чану, который замер на месте, будто каменное изваяние. Личное пространство вновь было нарушено, когда лис подошел вплотную и вдруг прижался лбом к его напряженному плечу. Пепельные волосы защекотали шею. — Скажи, чего хочешь ты. «Я хочу, чтобы ты никуда не уходил». — Я… — Я не уйду, человек. И не трону жителей твоей деревни. Ты только пообещай вернуться сюда, ко мне, — чужое дыхание обожгло шею, а после скулу — Чонин провел кончиком носа едва ощутимую линию от ключицы до виска, доводя Чана до чуть заметной дрожи. — Я буду ждать, Чан. Собственное имя, произнесенное на выдохе и прямо в чувствительное ухо, показалось чужим, а участившееся сердцебиение — нездоровым. И только спустя долгие секунды Чан в полной мере осознал, что Кумихо обратился к нему по имени, его имени, и почему-то осмысление этого факта, который другим показался бы несущественным, заставило его оцепенеть. Чонин странно, очень необычно на него действовал, но ему хотелось идти за этим незнакомым и волнующим ощущением. — Хорошо, я… — руки сами собой мягко опустились на чужие бока, пальцы скомкали хлопковую ткань белоснежной рубашки. Чонина хотелось взять и никогда-никогда отныне не отпускать. — Я вернусь в деревню и расскажу им, как героически прогнал тебя из нашего леса. Они поверят мне. Лис чуть отодвинулся от его лица, чтобы доверчиво заглянуть в полные решимости глаза. — А после я вернусь сюда, к тебе. Договорились? В глазах Чонина что-то блеснуло, а губы вдруг тронула улыбка, перевернувшая в Чане абсолютно все — мягкая, нежная, невероятно завораживающая. Чан хотел бы, чтобы он улыбался так всегда. Чан хотел бы быть причиной таких его улыбок. — Я верю тебе, — Кумихо вновь сократил расстояние между их лицами, оставляя на щеке парня едва ощутимый, будто фантомный поцелуй. — А теперь иди. Я буду ждать тебя здесь. В любое время дня и ночи. Чану стоило огромных усилий разжать ткань собственной рубашки, чтобы отпустить Чонина и торопливо, стараясь не оборачиваться, покинуть лес. А спина его буквально горела от чужого взгляда, провожающего будто бы до самого порога.

***

Дома Чан поведал родителям настоящую легенду о том, как он, отравив Кумихо ядовитой стрелой, прогнал его из леса. Что лис успел напасть на него перед этим, разорвав рубашку. Что он больше никогда сюда не вернется. Родители поверили — Чан никогда не давал повода сомневаться в себе и своих словах. А родителям поверила вся доселе напуганная деревня. Люди отворили двери своих домов, вышли на улицы и разом позволили своему страху унестись вместе с мирным, безмятежным ветром. Отец гордился им, а жители окрестили героем. Он и чувствовал себя героем, но не потому, что спас деревню, а потому, что не позволил умереть самому невероятному существу, с которым он только мог встретиться. Что страхи и тревоги отца, пустившие корни в его сердце, не проросли и не пустили по его венам жгучую ненависть. Что он поверил себе, а не чужим голосам, а потому имел сейчас возможность встретиться с Кумихо вновь. Чана даже не мучили угрызения совести. Все, чем были заняты его мысли — это возвращением в лес. И когда такая возможность представилась в очередную тихую, бессонную ночь, он бесшумно покинул родительский дом и спешно направился в самую гущу. Туда, где Чонин обещал ждать его в любое время дня и ночи.

***

В лесу было так же тихо, как тогда, в то недавнее утро. Казалось, что лес вновь замер, ожидая его, Чана. Казалось, что Кумихо был везде — за каждым темным силуэтом корявого дерева, — и одновременно нигде, будто лес был абсолютно пуст и лишен живого тепла. Биение сердца отдавалось в ушах и словно разносилось эхом по густому, осязаемому мраку. Хруст под ногами разрезал тишину, как только что заточенный нож разрезает мягкую плоть домашнего скота. Сизый свет луны робко проникал сквозь едва трепещущие листья. — Чонин? Чан вздрогнул от собственного голоса. Тихий и почти граничащий с шепотом, он все равно показался в этой могильной тишине оглушающе громким. За деревом сбоку мелькнуло что-то белое. Чан резко повернул голову, но взглядом наткнулся лишь на чернеющую тьму. — Это ты, Чонин? — голос предательски дрогнул. Чужое присутствие теперь казалось невероятно подавляющим. — Чан, — раздалось сзади, и не успел парень обернуться, как его повалили на землю, припечатывая к сыроватой земле мощными лапами. — Я думал. Ты не придешь. Прошло несколько дней. Положение было знакомым, но, в отличие от их первой встречи, сейчас Кумихо не был настроен агрессивно, напротив — в его блестящих в ночи желтых глазах Чан читал доверие и неприкрытый восторг от долгожданной встречи. Даже его хвосты, не скрывая эмоций лиса, дружелюбно и миролюбиво покачивались из стороны в сторону. Это заставило Чана расплыться в облегченной улыбке. Закравшаяся на подкорку сознания тревога снова отступила. С Чонином было спокойно. С Чонином было хорошо. — Я же обещал, — Чан зарылся рукой в белоснежную мягкую шерсть на шее лиса, мягко поглаживая и ощущая тепло чужого тела. — Как твоя…рука? Лапа? Чонин фыркнул, и это было похоже на смешок. — Хорошо. Скоро заживет. Благодаря тебе. Чан только сейчас заметил, что в облике лиса Чонин разговаривал короткими, обрывчатыми фразами. И даже это он находил в нем очаровательным. — Я принес с собой мазь и чистые тряпки. Давай обработаем все по-хорошему? Обратишься для меня? Лис посмотрел на Чана долгим, пытливым взглядом, а после наклонил морду к его лицу и лизнул шероховатым языком щеку. Ту самую, на которой днями ранее оставил короткий поцелуй. — Щекотно, Чонин, — Чан со смехом завозился под чужим весом, когда лис не остановился и продолжил лизать его лицо, как самый настоящий верный пес, дождавшийся хозяина после долгой разлуки. Он зажмурил глаза и не сразу заметил, что лапы с его груди пропали, а чужой вес распределился теперь по всему его телу. Лицо обдало знакомым дыханием. Лис над ним замер. Чан медленно открыл глаза. Чонин лежал на нем, опираясь ладонями о плечи, приподнимая лицо ровно настолько, чтобы их носы едва соприкасались. Под ладонями вместо шерсти оказалась гладкая кожа, и Чан несмело провел руками вниз, от лопаток до поясницы, убеждаясь, что он вновь был абсолютно обнажен. — Где рубашка, которую я тебе отдал? — вопрос, произнесенный неровным шепотом, пришелся в чужие губы. Огромных усилий стоило не податься выше, чтобы коснуться их собственными. — Разорвалась, когда я обратился в лиса. Прости. Чонин виновато закусил губу и заерзал на Чане, видимо, пытаясь устроиться поудобнее. Рвано выдохнув, почувствовав чужое колено между своих ног, Чан схватил лиса крепче, заставив того тихо ойкнуть. — Все в порядке, — Чан попытался улыбнуться, но вышло у него достаточно криво, — я взял с собой свою старую одежду. Просто в следующий раз перед обращением снимешь ее, а после наденешь снова. Улыбнувшись ему той самой мягкой улыбкой, по-прежнему все в Чане переворачивающей, Чонин кивнул и, напоследок как-то хитро заглядывая в глаза, поднялся на ноги и потянулся, разминаясь. Его бледную кожу осветила луна. Чан смущенно отвернулся, чувствуя на себе насмешливый и игривый взгляд. Во что играл этот лис? Чего он добивался своими действиями? — Ну что, Чан? Что ты мне принес? «Свое сердце» — промелькнуло в голове, а руки потянулись к упавшей недалеко сумке.

***

Через неделю царапина на руке Чонина полностью зажила, оставив после себя лишь длинный, но едва заметный белый шрам — на Кумихо раны заживали в разы быстрее, чем на человеке. Еще через неделю Чан практически перестал появляться дома, убедив отца и мать в том, что увлекся охотой. Он приносил в деревню крупную добычу, убитую не без помощи Чонина. Из них вышел неплохой дуэт, люди в деревне были сыты и в безопасности, а сам Чан добровольно тонул в захлестнувшем его чувстве. Чонин рассказывал ему о своих многовековых путешествиях, пока они лежали на тонкой наволочке, которую Чан притащил из дома. Рассказывал он и о человеческой жестокости, показывал, в каких местах раньше его украшали шрамы, которые каждый раз заживали спустя какое-то время. — А вот здесь, — Чонин мягко перехватил чанову руку и переложил ее с наволочки на свое бедро, чуть ниже края шорт. Чан непроизвольно напрягся и задержал дыхание, — стрела одного человека, до смерти испугавшегося моего вида, прошла насквозь. Было очень больно. Наши раны хоть и заживают быстрее, но чувствуем мы все также остро. — Мне жаль, — Чан говорил искренне, и горечь в голосе от осознания безграничности человеческих пороков, порожденных страхом, была ничем не прикрыта. Он чуть сжал пальцы на чужом бедре, пытаясь выразить поддержку и понимание, однако свои действия оценил только после того, как Чонин напрягся под его рукой. — Мне повезло встретить тебя, Чан, — выдохнул лис, прикрывая глаза. Зачарованный малейшими изменениями на его лице, Чан на пробу провел ладонью выше, большим пальцем робко проникая под край шорт. Ресницы Чонина дрогнули, а губы разомкнулись в беззвучном вдохе. — И на руке шрам заживет быстрее благодаря тебе. — Я больше никому не позволю оставить на тебе нечто подобное, — Чан почти задыхался от того, с какой силой его накрыло это щемящее чувство нежности, до боли сжимающее его сердце. Чонина хотелось защитить от всех отвратительных и мерзких уродств человеческих душ, Чонину хотелось безвозмездно дарить любовь, которую он никогда не получал. Чан наклонился и оставил на чужом носу легкий поцелуй. — Правда? — Чонин открыл глаза и сквозь полузакрытые веки пытливо, но с нескрываемой надеждой посмотрел прямо на Чана. — Обещаешь? Чан улыбнулся, ярко и ласково, а после ловким движением перевернул их, падая на спину и сажая Чонина на свои бедра. Обе ладони уже более смело нырнули под свободные шорты, заставляя лиса на секунду удивленно распахнуть глаза, а после удовлетворенно ухмыльнуться и переползти чуть выше. — Обещаю, — успел прошептать Чан, прежде чем чужие губы, до боли желанные и мягкие, накрыли его собственные. Эйфория, дурманящая разум и разносящая по всему телу нестерпимый жар, захлестнула его без остатка, до самых кончиков пальцев, что сейчас остервенело впивались в чужие бедра, наверняка оставляя небольшие синяки. Но Чонин, судя по несдержанным всхлипам, был вовсе не против, и в голове пронеслась мысль, что если и оставлять на лисе какие-то следы — то исключительно такого рода. Чан провел по чужим губам языком, и Чонин послушно разомкнул их шире, позволяя ему проникнуть глубже. Это сводило с ума. Кумихо в его руках был податливый, словно глина, которая приняла бы любую форму по желанию гончара. Чан чувствовал себя этим гончаром прямо сейчас. — Чан…пожалуйста… — Чонин оторвался от него и выпрямился, опираясь ладонями о крепкую грудь. Его зрачки были непривычно расширены, почти закрывали радужку и завораживали своей глубиной, а под пальцами он наверняка ощущал бешеное сердцебиение. Чан сглотнул и несдержанно что-то прорычал, когда лис начал нетерпеливо ерзать, подводя его к краю самоконтроля. — Чонин… — предупреждающе выдохнул он, забираясь руками под рубашку и легко обхватывая ладонями чужую узкую талию. Чонин казался невероятно хрупким прямо сейчас. — Ты, — он наклонился к Чану вновь, опустил горячую ладонь на грудь и медленно повел ей ниже, чуть царапая кожу ногтями сквозь тонкую ткань такой лишней сейчас рубашки. Чан не сдержал гортанный стон, когда рука Чонина накрыла его через штаны, — такой горячий здесь. Не сдерживайся. Я весь твой. Это все, что нужно было Чану, чтобы сделать решающий шаг в пропасть и ощутить непередаваемую легкость и свободу от этого падения. — А я — твой, — улыбнулся Чан, затягивая Чонина в неторопливый, сладкий поцелуй. — Я люблю тебя, Чонин.

Я знаю, человек. И в этом твоя ошибка.

Чонин улыбнулся в поцелуй, ощущая под ладонью биение чужого сердца — отчаянное и заведенное любовью. Он предвкушал.

***

Кумихо мягко провел ладонью по чановой бледной щеке, с долей тоски заглянул в его остекленевшие глаза. Он был красив, действительно красив, а еще нелепо добр и наивен. Ладонь опустилась ниже, на шею, украшенную прощальным подарком — на коже ярким, бросающимся в глаза пятном расцвел бордовый синяк, оставленный губами лиса буквально час назад. Еще ниже — на широкое, такое надежное плечо, а после к груди — туда, где слева теперь зияла уродливая, чернеющая дыра. Кровь все еще была теплой и сладкой. Несколько капель осталось на губах. Лис не без удовольствия облизнулся, желая распробовать каждую. — Твоя любовь была самой вкусной, Чан.