shame, shame, shame

      Было так много вещей, которые Бруно ценил теперь, когда вернулся за стены. Видеть, как растут его племянницы и племянники, уметь заставлять их улыбаться, делать их счастливыми. Проводить время со своими сестрами, крепко держать Джульетту за руку, как он всегда делал, слышать, как Пепа смеётся, и её глаза ярко блестят на солнце, когда он рассказывает неловкую шутку. Заводя новых друзей и примиряясь со старыми; хотя у него никогда не было много друзей даже до того, как он ушёл, для него больше всего значило, что за пределами Мадригалов были люди, которые могли видеть сквозь слухи. Способность медленно, но верно восстанавливать свою уверенность с помощью откровенных видений — просто маленькие незначительные вопросы, такие как какой будет погода во вторник и является ли Камило тем, кто каждую ночь ворует еду из кухонных шкафов (на самом деле ему не нужно было видение, чтобы понять это) — и позволть своей семье поощрять его смотреть на вещи более позитивно.       Снова стать частью Мадригаль, каждый день видеть чудеса их Энканто было чудом само по себе. Но иногда приспосабливаться становилось трудно. И сегодня это было действительно тяжело.       Мариано был в гостях у Долорес; вечером они вдвоем собирались прогуляться с его матерью, так что семья все вместе решила, что он может сначала остаться на ужин. Бруно на самом деле раньше не разговаривал с этим мужчиной, но его это устраивало — после ужасного пророчества, которое он дал Долорес много лет назад, он был более чем благодарен, что его племянница в конце концов оказалась с мужчиной своей мечты. Возможность узнать Мариано получше была чем-то, от чего он определенно не хотел отказываться, несмотря на то, как неловко он мог вести себя с новыми людьми.       Его вывело из себя то, как его мать нервно поглядывала на него и теребила подол своего платья. Он мог сказать, что она анализировала всё и всех, и это выводило его из себя. Она не хотела, чтобы это было повторением ужина с предложением, он это знал, но на этот раз Мирабель не была её целью. Теперь, когда Бруно вернулся, исчезли и его видения, и суеверия, и его тревожные наклонности.       Она не хотела, чтобы он все испортил. Что ж, она не хотела, чтобы «кто-то» все испортил, но особенно он. Он изо всех сил старался есть и поддерживать беседу, но в итоге просто гонял бобы и рис по тарелке, уставившись в расколотый фарфор. — Тио Бруно?       Мирабель сочувственно коснулась его руки. Бруно быстро отмахнулся от нее — внезапное прикосновение было неудобным, оно вызвало у него зуд, — и обеспокоенный хмурый взгляд, который она бросила на него, когда он посмотрел на нее, заставил его желудок сжаться.       Не следовало этого делать, теперь я её расстроил. Не следовало этого делать. Она не сделала ничего плохого. Я... — Всё в порядке? — Да. Нет. Бруно солгал сквозь зубы, его взгляд все еще был рассеянным, когда он смотрел на нее. Его затошнило. — Не беспокойся обо мне, я... я в порядке. Еда отличная, да?       Мирабель подняла бровь, глядя на него. — Что? Еда действительно отличная. Твоя мать, она, э-э, она просто сокровище. — Ты нервничаешь. — Нет, — сказал он, быстро засовывая в рот подорожник, чтобы избежать обсуждения. Стряпня Джульетты не излечила бы его от спазмов в животе, но всё равно была восхитительна. Он жевал и громко глотал, чтобы показать свой восторг, и ещё, может быть, чтобы попытаться успокоить племянницу, показать, что все в порядке. — М-м-м, это действительно хорошо.       Джульетта широко улыбнулась ему с другого конца стола. Он почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, он хоть что-то делал правильно. — Нет, видишь ли, это то, что ты делаешь, когда нервничаешь, тио, ты... ты просто отключаешься. Ты не моргаешь или что-то в этом роде.       Глаза Мирабель расширились, и она слегка прикрыла рот, придвинувшись ближе к его уху, и прошептала: — У тебя будет видение? Я могу попросить Камило отвлечь всех, если тебе нужно уйти. — Нет, — сказал Бруно. —Нет, больше никаких видений. Я... — Ками, код зеленый.       Камило кивнул им обоим и поднял большие пальцы вверх, плотно сжав губы в прямую линию, когда вернулся к своему рагу. Таинственный, как всегда. — Что, э-э, что это было... что это было?       Если раньше беспокойство Бруно было на уровне девяти, то теперь оно достигло твердой десятки. Почему они так заботились о нем? Почему у них был план Б, чтобы отвлечь семью? Почему у них был секретный код?       Он глубоко вздохнул. Они были детьми, это было нормально. Они были детьми. — Послушай, Мира, я в порядке, — сказал Бруно. У него так сжалось горло. — Оставь это, ладно?       Подавляя внезапное чувство вины, которое душило его (Это не её вина, она просто пыталась помочь, я снова её расстроил. Еще один испорченный день. Мне придется извиниться позже) Бруно посмотрел на свою мать — тогда она не смотрела на него, но сейчас выражение её лица было ещё более неуверенным, брови нахмурились глубже, а руки крепко сжались. Она, должно быть, слышала их разговор, верно? В чём ещё может быть проблема? Что ещё могло заставить её так волноваться? Он, несомненно, передался ей. Так что теперь ему приходилось притворяться. Он должен был убедиться, что не разрушит все, как он всегда делал, как он всегда делал. Вот почему он ушел. Чтобы перестать все портить.       Долорес выглядела такой счастливой рядом с Мариано. Он не собирался лишать её счастья во второй раз. — Итак, э-э, Мариано. — Бруно сделал глоток воды, прижимая руку к животу под столом. — Как я рад тебя видеть! Ну, э-э, слышу тебя, в случае Долорес. Хотя, я думаю, она уже часто тебя слышит. Ха-ха.       Радиомолчание.       Мысли Бруно закружились, когда двенадцать пар глаз уставились на него.       Действительно? Я не мог придумать ничего лучшего? Это ужасно. Какая ужасная шутка. Я ужасен. Такое разочарование. — Эм-м-м. Прости. Плохая шутка. Прошло много времени с тех пор, как... — Нет, он прав, — пропищал Камило, прерывая напряженное объяснение Бруно. Он огляделся, чтобы убедиться, что все обратили на него внимание, затем с ухмылкой сосредоточился на своей сестре. — Она всё время его слышит. Например, прошлой ночью... — Камило! — прошипела Долорес, перегнувшись через стол, чтобы ударить его, но он уже превратился в Антонио, чтобы избежать ее гнева из-за разницы в росте. Мариано начал смеяться, громко и раскатисто, а затем Изабелла тоже захихикала, а затем Камило и Долорес, и внезапно все остальные присоединились. Пепа и Феликс подхватили более семейную историю о своей хиджре, и гул разговоров возобновился.       «Это было близко», — подумал Бруно. Он съежился и зарылся в рваные складки своей руаны, изо всех сил стараясь не думать о своей плохой шутке, или пронзительных взглядах, или о том, что двенадцать пар глаз — это один из тринадцати, что означало, что ему не повезло, теперь, когда Мариано стал частью семьи. Хотя не то, чтобы его невезение было чем-то новым. Он просто хотел уйти.       К его великой удаче, знакомый изумрудно-зеленый цвет начал окрашивать края его зрения. Видение действительно приближалось! И Бруно знал, что никто не хотел этого видеть — ну, ладно, они могли захотеть увидеть само видение, но то, что он проходил через такое импровизированное видение, не было милое зрелище. Вся эта большая церемония с дымом и зеркалами была просто способом скрыть боль и нервы, которые он чувствовал каждый раз, когда погружался в неопределенные глубины будущего. Это успокоило его, превратив это в ритуал, с продуманными шагами и большим вниманием к деталям, как и все остальное в его жизни. Так что, не имея возможности сделать это прямо сейчас, у него был отличный повод уйти, пока всё не пошло наперекосяк. — Ну, э-э, спасибо всем вам, но мне пора идти, — сказал Бруно со слабой улыбкой, положил столовые приборы и встал, как можно быстрее придвинув свой стул. — У меня появилось видение в последнюю минуту. Возможно, я увижу что-нибудь жуткое и страшное, так что я собираюсь вернуться в свою башню. Ужин был великолепен, ужин был так великолепен. Увидимся... — Брунито, что случилось? — Теперь Альма смотрела прямо на него, но он не мог встретиться с ней взглядом. — Ты, кажется, так нервничаешь. — Как я уже сказал, — он болезненно сглотнул, не зная, что делать теперь, когда ему не дали разрешения уйти, — у меня грядет видение. Не могу контролировать это. Так что я сейчас уйду. Не хочу создавать никаких проблем. — Я думала, ты чувствуешь себя лучше, когда используешь свой дар? — Это другое дело, — настаивал он, желудок скрутило, когда его мать посмотрела на него сверху вниз. Пока вся семья смотрела на него сверху вниз. Он почувствовал, как крупинки песка дернулись в его карманах, отчаянно желая пошевелиться. — Я ... я имею в виду, те, к которым я готов. Это совсем другое дело. Я просто... — Не уходи, тио. Я хочу посмотреть, я хочу посмотреть, — щебетал Антонио с широкой зубастой ухмылкой на лице.       Ах да, Антонио раньше не видел ни одного из видений, не так ли? Даже когда Бруно и Мирабель заняли его комнату, он уехал на своем «ягуаре», чтобы дать им немного уединения. Конечно, он был бы взволнован. Он не знал, на что это похоже.       Бруно печально посмотрел на своего младшего племянника — ну, по крайней мере, он думал, что смотрит на подходящего племянника. Темно-зеленый оттенок становился все больше с каждой секундой и делал все расплывчатым. Он мог смотреть на Камило, насколько ему было известно. — Однажды, малыш. Но я... я действительно, э-э, мне действительно пора идти. Видение... — Ты хочешь, чтобы один из нас пошел с тобой? — спросила Джульетта. Сквозь дымку он видел, как она волнуется. Как волновался Агустин, если уж на то пошло. Он вцепился в край её фартука. — Мы можем составить компанию. Я знаю, что у тебя давно не было ничего подобного. — Например, что? — Вопрос Мариано остался без ответа. — Что ты имеешь в виду ... ” — Она права, — перебила его Пепа. — Я позабочусь, чтобы для тебя это было нормально. Я знаю, что становится... — Жарко, — выдавил Бруно, его голос быстро затих.       Теперь у всех кружилась голова. Он ничего не видел. И его желудок уже был так сжат, его горло, его эмоции— это будет плохо, действительно плохо, если он не выберется оттуда.       Надо идти, надо уходить. Нужно уходить. Нельзя все испортить.       Он попытался сдержаться, но волна тошноты прошла через него, и он согнулся пополам, вцепившись в стул перед собой. Плитки Касситы давили ему на ноги и удерживали его на месте. — Пожалуйста... позвольте мне...       Сквозь оцепенение он почувствовал, как пара сильных рук подняла его.       Нет, нет, нет, не поднимай меня. Все смотрят. Я все испортил. Все кончено, я все прекратил. Никто больше не улыбается. Они все беспокоятся обо мне, они не должны беспокоиться обо мне. — Ш-ш-ш. Не говори так, — прошептала Луиза. О, здорово, он сказал все это вслух. Бруно, однако, не слишком удивился этому; его восприятие реальности, как и его речь, полностью исчезло. Он делал все, что мог, чтобы удержать это видение. Луиза тем временем повернулась к остальным. — Я собираюсь отвести его наверх. Увидимся позже.       К счастью, Луизе потребовалось не более трех огромных шагов, чтобы взобраться по лестнице, перепрыгнуть через перила и подняться на несколько ступенек, чтобы добраться до его комнаты. Она распахнула дверь и огляделась в поисках чего-нибудь, чего-нибудь удобного — («она слишком милая», подумал Бруно сквозь боль), — наконец остановившись на нескольких вышитых зеленых одеялах, разбросанных по полу.       Луиза осторожно положила Бруно поверх одеял. Она села рядом с ним, положив твердую руку ему на плечи и спину, чтобы удержать его в вертикальном положении; он дрожал и дрожал от сдерживаемой энергии. — Всё хорошо, тио. Теперь ты можешь выпустить все это наружу.       Эти слова были как спасательный круг. Его глаза стали лимонно-зелеными и наполнились слезами, когда он дернулся в её объятиях, сжав кулаки так сильно, что чуть не до крови. Он стиснул зубы и раскачивался взад и вперед, позволяя бурным волнам видения захлестнуть его. И когда не прошло и минуты, как все закончилось, когда он снова был опустошен и осознал все, что произошло, он зарыдал в её объятиях. Пристыженный. — Что это было? — настаивала Луиза, прижимая его к себе, пока он плакал, хотя и немного неловко. — Это было плохо? Кто-нибудь пострадает? — Нет, — рыдал он. — Нет, всё в порядке, всё просто прекрасно. — Ну и... — Ты была там, внизу, ты видела меня! Я все испортил! Я заставил всех чувствовать себя неловко и волноваться за меня, я просто хотел уйти, но я не мог уйти, и никто не отпускал меня, и видение, оно началось, и тебе пришлось нести меня и... — Тио Бруно, — тихо сказала Луиза. — Ты не мог не видеть этого видения. — Проблема не в видении, — выдохнул Бруно между рыданиями. — Я мог бы справиться с этим намного лучше. Все шло бы как обычно, если бы я просто сдержался или, или, или просто позволил этому пройти. Но нет, я снова должен был нервничать, я должен был быть обузой, и я это ненавижу. Обуза! — Он произносил каждое слово, крепко стуча кулаком по колену Луизы. Когда он понял, что делает, он в ужасе посмотрел на неё, слезы мгновенно остановились от того, насколько он был потрясен. — Я не хотел... Луиза. Мне так жаль. Я ударил тебя. Я ударил тебя по колену... — Все в порядке, все в порядке. — Луиза успокаивающе погладила его по спине. — Я едва почувствовал это.       (Это было правдой. Слава Богу за этот подарок.) — Не в этом дело. Я причинил тебе боль, — сказал Бруно, снова всхлипывая и тяжело дыша. Он крепко обхватил себя за предплечья и склонил голову, крепко прижимаясь к груди Луизы. — Я причинил тебе боль! Мне так жаль! — Эй, эй, эй, — сказала Луиза, прижимая его ближе. — Ты хочешь, чтобы я позвал маму?       Бруно молча покачал головой, слезы и сопли стекали по его лицу. Он не хотел еще больше обременять свою семью; он и так уже поставил себя в неловкое положение и слишком много взвалил на свою племянницу. Ей уже так много пришлось пережить, и он знал это, он знал, какое сильное давление она испытывала… теперь он добавил к этому ещё кое-что. От этого ему стало ещё хуже, слезы потекли ещё легче. — Ладно. Тогда мы просто останемся здесь.       Затем дверь со скрипом тихонько приоткрылась. Бруно не поднял головы, но услышал знакомые писки и скрип своих крыс, карабкающихся по полу, чтобы добраться до него. Луиза съежилась над ним — он помнил, что она не была большой поклонницей грызунов, — но ничего не сказала, когда они накинули одно из одеял ему на плечи и забрались на него сверху, как они всегда делали, когда он нуждался в утешении.       Они оставались в таком положении — Бруно, племянница и крысы, — пока усталость не овладела им, и он не заснул. Он мечтал об отъезде.