мироточение

недосягаемое святое

– безбожное земное

подобие лампадки на облезлом подоконнике, самый красивый красный уголок, глаза марии не закровоточили, кусочки краски отколупливаются и падают на ковёр, пропахший ванилью; покоцаны края тесёмки неуверенными стяжками от коготочков тёплых животов или мягких подушечек пальцев уставших лиц полудрёма. медовый запах, что-то совсем не святое, в уголке когда-то светловерующих. ладан и ароматические палочки, а по коридору цедра апельсина свежая-свежая, – холодная, – в тёплых ладошках. восковой мелок плавится под горячей батареей, на молочной бумажке яркие картинки: коты, растения, глаза, светлое небо. лимон горчит совсем немного, чай тёплый и очень сладкий, волосы собраны в хвостик, он сидит в уголке, в темноте, только свет от лампадки пуще освещает окно и затемняет уже чернильную синь неба, в которой погас оранжевый фонарь. хёнджин любит спать, тепло, морозный перламутровый перелив хрустящего снега, в который он никогда не ступит, потому что холодно и слишком красиво. он смотрит в окно. в сугробе стоит олицетворение холодов или просто огромный кристаллик, он в руках тает и тоже перламутрово переливается, особенно влажные, покрытые инеем, светлые волосы. сливочные ириски, снежные ветки, ёлочные побитые игрушки, перегоревшая гирлянда, еловые шишки, чёрный чай, cd-диск с мультфильмами, медовое молоко, такие же поцелуи. костяшки вычурны, роскошно красивы, глаза какие-то золотые, даже блики сверкающие, а губы очень горячие, сминаются, изредка растягиваясь в улыбку. у феликса чёлочка мокрая, живот липкий, потому что он пролил на себя молоко с мёдом, на кухне пахнет корицей и ванилью. рот хёнджина горячий, слизывает мёд с живота в комнате, пропитанной чем-то приторным и жидким: на вкус как печенье, сироп или кровь господа. да, точно оно, от сахара запах спирта учуять недалеко – сливочный ликер с хворостом и толченым грецким орехом. не совсем святое, но тоже по-своему божественное. морозные узоры на стекле голубого цвета, такие же, только красноватые на подсвеченной лампадкой коже феликса, от коротких рывков коготками хёнджина. перина, тёплая свежесть, голые плечи отдают синевой холода стены, туда хёнджин положил подушку – беспокоится, а феликс выдыхает, выдыхает. тихо, почти как мышка. всё те же стекольные орнаменты по рукам хёнджина, кожа полупрозрачная и вены сине-зелёные. глаза мокрые, рот ещё горит и подслащивается, губы стираются. феликс вдыхает, дважды, медленно и прерывисто, хёнджин – дышит быстро, согревается. подушка промялась головой хёнджина, голые плечи засияли тёплым светом, в солнечном сплетении тягучий и очень горячий кисель, он же стекает по всем органам, согревает каждую косточку изнутри, похоже, из-за него во рту так сладко. или язык соткан из сахарных нитей, а зубы – карамель. феликс почти растаял, хёнджин уже впитался в хрустящую и очень мягкую постель. он вдруг начал дышать медленно, долго; протянул руку к тонкой свече, – показалось, что света от лампадки слишком мало, чтобы созерцать величественную красоту перламутрового горения и собственного плавления. фитиль зажегся от спички, она же прогорела до кончиков острых пальцев перед глазами феликса. воск капает на деревянную тумбу в такт выдохам феликса и вдохам хёнджина, метающего взгляд со свечи на плечи и искрящиеся глазницы, которые подпаляли заостренные ключицы. пальцы пропахли парафином, водят по ватной коже, феликс падает на грудь хёнджина, зарывается лицом в подушку. дыхание сдавленное, как и самый тихий стон. глаза марии не кровоточат – она не видит, ибо полумрак, а силуэты божествам непонятны и пугливы. свеча потухла.