Галлюцинация

      Я боюсь монстров, обитающих под моей кроватью. Ещё больше я боюсь, что они на самом деле живут в моей голове.

      Оглушающее молчание.       Люди говорят, что покой – это хорошо. Юнги, стоящий посередине балетного зала совсем в одиночестве, с ними явно не согласен. Телефон, выпавший из рук и ещё пару минут издававший звуки, наконец умолк, поместив помещение в гробовую тишину, в которой омега слышит только треск разрывающегося сердца.       Ему очень хочется, чтобы всё происходящее оказалось лишь сном, дурным кошмаром. Чтобы Чонгук, тот страстный и удивительный Чонгук, его Чонгук, не был тем альфой, что уничтожил бизнес Минов и самого Мин Дохвана, отца Юнги. Хочется, чтобы эта вереница из одних только чёрных дней прекратилась, а сам он снова проснулся в мягкой постели любимого мужчины и получил утренние сладкие поцелуи, чтобы вечером блистать на сцене.       Но в голове набатом бьёт голос секретаря из телефонной трубки: «Юнги, твой папа застрелился из пистолета в гостиной вашего дома, срочно приезжай».       Мин Дохван умер неделю назад от сердечного приступа в тюрьме, куда решением суда после выявления денежных махинаций из государственного бюджета в особо крупных размерах был отправлен на пятнадцать лет без возможности на досрочное освобождение.       Мин Хэсу не сумел выдержать боли от потери любимого супруга и не захотел продолжить существование, застрелившись из пистолета, что хранился в сейфе на втором этаже. Даже ради единственного сына не смог вытерпеть.       У Юнги отныне никого нет. Два месяца назад были любящие отец и папа, красивый альфа и будущее в балете, а теперь ничего не осталось. Деньги на последней карточке, оформленной на левого человека (ведь средства и имущество изъяло государство в качестве компенсации), пойдут на похороны папы. Недвижимость, счета – всё заблокировано. Из театра тоже выпихнут, тут без денежных взносов на сцену только уборщиком пустят.       Куда ему теперь? И ведь сам виноват.       Омега вовсе не дурак, понимает, что записанные из кабинета Дохвана разговоры, ставшие неопровержимым доказательством его вины в суде, точно не чудесным образом были добыты сразу после того, как Чонгук помог Мину с выбором подарка на годовщину родителей. Это не грёбаное совпадение.       Чон говорил, что какой-то бизнесмен испортил крупное дело его отца и тот, потеряв компанию, совершил самоубийство, но Юнги в жизни бы не подумал, что альфа, прижимавший к себе ночами и называвший своим мальчиком, так его одурачит. Так ловко проберется в семью и воспользуется наивным сердцем.       Мин поднимается с пола, куда рухнул без сил после звонка секретаря, и в бреду идёт к выходу, где ждёт вызванное такси. В голове –сплошное представление того, как он увидит труп любимого папы, которого обожал больше всех на свете, увидит его кровь и больше никогда не позабудет об этом. Хэсу был последней ниточкой, что соединяла Юнги и жизнь, а теперь та оборвалась. Больше ничто не имеет смысла, омега – ходячее решето без нетронутого места. Семья, карьера, любовь – на все сферы нанесли удар, всё разом отняли.       Когда после получасовой поездки омега входит в кабинет, расположенный в высоком светлом здании компании, Чонгук находится там. Встаёт при виде омеги с дорогого кожного кресла и буравит взглядом, приближаясь на пару шагов. В идеально сидящем по фигуре чёрном костюме, с начищенными туфлями, с торжеством в душе. Вид победителя.       Юнги, что на фоне альфы выглядит смазанным серым пятном, треснуто усмехается. Не хочет, чтобы Чонгук его касался, ему противны пальцы этого лживого человека, но он сам подходит ближе, достаёт из заднего кармана брюк Чона пистолет и вкладывает в чужую татуированную руку под наблюдающий взгляд предателя, направляя дуло на себя.       — Давай, — хриплым от слёз голосом приказывает Мин, в голове которого остаётся лишь сплошной туман и хлипкая плотина, что вот-вот не сдержит реки боли и разрушится. — Закончи начатое. Убей меня, и отомстишь отцу окончательно, уничтожив всё, что было ему дорого.       — Я не желал ему смерти и к его инсульту дела не имею. Да и ты прекрасно знаешь, что я тебя не трону. Только не так, — цедит сквозь зубы Гук.       Он втерся в доверие милого мальчика-омеги, уничтожил врага, забрал себе его власть и вроде как должен радоваться, но от вида Юнги, что в своём чёрном одеянии из атласной рубашки и таких же брюк совсем крошечным и сломленным выглядит, внутри стойкость трескается. Чонгук выбрал вместо любви месть за себя, за разрушенное детство, за жизнь отца, болтающегося в петле на глазах пятилетнего сынишки. Выбрал, и расплата за последствия сама пришла к нему, чтобы мёртвыми глазами в душу посмотреть.       — С чего это? — не верит омега. — Ты использовал меня, якобы помог с подарком на годовщину родителей. Сколько жучков ты напихал в ту чёртову статуэтку, зная, что мой отец поставит её прямо в своём кабинете из любви ко мне?       — Значит, догадался, — констатирует альфа, качая головой.       — А ты думал, я совсем тупой? Хотя, может и так. Влюблённые люди действительно идиоты, вот только я больше не буду любить чёртового оборванца с улицы, возомнившего себя Богом...       — Замолчи, — советует Чонгук с оскалом.       Когда он рассказывал омеге о своём пути к богатству, о тяжёлой жизненной истории выживания и бедности, то никогда не думал, что его милый мальчик, смотрящий любящими глазами, использует это против него, чтобы задеть побольнее. И Мин вроде как прав, но Чонгук мысленно передаёт ему сигнал не переходить черту, не провоцировать.       Однако омега настолько разбит, что ничего не слышит: боль заткнула уши. Ему терять нечего, себя уже потерял.       — Неприятно? Я ненавижу тебя и презираю себя за любовь к тебе. Потому что ты – самое отвратительное в моей жизни, и лучше бы я никогда тебя не встречал...       Юнги делает шаг ближе, срываясь на шёпот:       — Лучше бы я умер, чем позволил себе влюбиться в такого, как ты.       — Тогда убей себя сам, — в гневе бросает Чонгук, полностью уверенный: не выстрелит.       Оба сейчас как оголенные электрические провода, что от напряжения и пожирающей внутри всё боли бросают страшные слова. Чон пышет скопившейся яростью, считает себя правым в своих поступках и вины не признаёт даже ради любви, потому что та слабая. Как и люди, уверовавшие, что она всегда побеждает, ибо обладает силой. Глупость, жадность, предательство, ненависть всегда будут сильнее, мощнее, внушительнее в уроне.       В момент, когда Юнги склоняет немного голову, чтобы уставиться на пистолет со слезящимся взглядом, Чон почти ликует. Шепчет:       — Вот это мой хороший мальчик.       И не успевает отреагировать хоть как-то. Омега обхватывает своей ладонью чужую, в которую собственноручно вложил оружие, холодит Гука непривычно холодными пальцы. Дуло, как и было, направлено в грудь юноши, что в последний раз поднимает ещё пока живые человеческие глаза и смотрит в те, что напротив.       Юнги сам жмёт на курок.

***

      Чонгук сидит в своей машине, ожидая, когда выписавшийся Мин выйдет из больницы, где провёл месяц после выстрела в грудь и всё равно выжил. Альфа не навещал, услышав про нестабильное психическое состояние от врачей, решил не беспокоить во время лечебного процесса, но отступать не собирается. Юнги нужен ему. Прямо сейчас его милый мальчик покажется в дверях, увидит знакомую тачку и приблизится, устроит скандал, будет искриться эмоциями и расскажет о своей ненависти. Чон настолько сильно испугался в момент ранения и так соскучился, что согласен даже на ту.       Мин появляется в дверях, заставляя поначалу ликовать.       Да только затем Чонгук чувствует, как сердце пропускает удар.       Потому что Юнги не поднимает глаз. Он идёт, шатаясь, без ничего в руках, дрожит подобно осиновому листу, но терпит и шагает вдоль забора.       Его глаза устремлены в никуда. И там – сплошная пустота.

***

      Чону требуется две недели, чтобы набраться сил и приехать в старую квартиру на окраине города, где теперь живёт омега. Двушка от почившей бабушки, наспех собранные вещи и немного денег после похорон папы – вот и всё, что осталось от прошлой жизни.       Чонгук поднимается по скрипящей лестнице и останавливается перед квартирой, переводя дух, прежде чем нажать на звонок. Он думал, что живший всегда в богатстве и ласке Юнги не вытерпит существование без балета, вкусных завтраков в ресторанах, наличия прислуги, жарких объятий альфы. Думал, что прибежит и упадёт в его объятия. Но Мин не пришёл.       Теперь он скорее сам сломает себе ноги, чем добровольно вернётся к Чону.       Чонгук звонит в дверь, и ему, на удивление, открывают. Юнги стоит на пороге, напоминая призрака: чёрные круги под глазами, бледное лицо, безэмоциональный взгляд.       Омега должен разразиться проклятиями, как делал это во время их бурных ссор, всегда заканчивавшихся страстным сексом на первой попавшейся поверхности, но при виде Чонгука он просто скользит глазами по статной фигуре в чёрном пальто и удаляется обратно в квартиру, ни бросив приветствия, ни закрыв дверь, что воспринимается Чоном как приглашение.       — Не спросишь, как мои дела?       — Как дела? — тут же бесцветно отзывается Юнги, возвращаясь к оттиранию грязи от сковороды.       — Относительно неплохо, — от вида сломанного сына главного врага отца раньше внутри Чонгука всё бы возликовало, но сейчас совсем нет радости. — Ты больше не занимаешься балетом?       Альфа ходил в театр, где в былые времена был постоянным зрителям в первых рядах на всех спектаклях Мина, и какого же было его удивление увидеть на привычном месте главной талантливой звезды другого балеруна. Совсем не утонченного и прекрасного, словно лебедь, Юнги, а будто бы деревянного и напыщенного идиота.       — Мои родители оплачивали взносы. Имущество и деньги конфисковали, все счета перекрыты.       Юнги отвечает только на поставленные вопросы, ни больше, ни меньше, хотя раньше его болтливость, которую Гук слушал с удовольствием, не знала границ. Теперь омега моет посуду в раковине и вытирает полотенцем, словно присутствие Чонгука, которому он жаркими ночами клялся в любви, ни черта для парня не значит.       Мин берёт маленькую посудину с оторванной правой ручкой, содержимое которой составляет каша с комочками, и ставит в пожелтевший от времени холодильник, наполнение которого альфа успевает заметить краем глаза. Одна кастрюля, пакет молока и пластиковая тарелка с куском торта.       — Что теперь будешь делать? — спрашивает Чон, стремясь хоть как-то заполнить тишину в квартире с ободранными обоями и плесенью на стенах.       А Юнги плевать. Ему нет дела до чужого раздражения и взглядов.       — Я работаю в кафе, — коротко и ёмко.       Омеге совсем не хочется жить, ему тошно от окружающего мира, где не осталось ни одной причины просыпаться по утрам, но попытаться убить себя во второй раз ему просто духу не хватит. Мин боится физической боли даже вопреки годам в балете и снова на самоубийство не пойдёт. Хоть этот защитный механизм его психики всё ещё в действии, теперь, когда помутнение от смерти папы поутихло.       Он ходит на работу в хороший ресторан, куда взяли за красивое лицо официантом и посудомойщиком на полставки, отпахивает смены подряд и возвращается домой, чтобы затем всё снова пошло по кругу.

***

      Когда Чонгук появляется снова, через три дня, и предлагает поехать в кино, Юнги не перечит, надевая пальто и ботинки. Здесь отказов не потерпят, знает это и просто садится в машину.       Чон вспоминает, как недавно видел глубокой ночью омегу на заднем дворе ресторана, стоящим на служебной лестнице и облокотившимся ягодицами об перила в нелепой попытке согреться собственными же руками. При экстренной сборке вещей Юнги успел схватить только тонкое бежевое пальто, и то совсем не грело.       Бледные губы двигались в шёпоте, одаривая холодный ветер словами о тоске по самому родному:       — Папа, ты в детстве говорил, что души умерших тут, на Земле, зажигаются на небе яркими звёздами, — слёзы комом к горлу подкатывают, — это значит, что когда-нибудь я тебя увижу, правда? Ты только маякни мне, хорошо? Я без тебя не могу, я скучаю.       Чонгук, сидевший в своей тачке слишком далеко, конечно, слов не слышал, но от картины сжавшегося в комок парня с потухшими глазами внутри всё скрутилось в жгуты.       Вот почему альфа везёт Мина в закрытый кинотеатр и предлагает самостоятельно выбрать совершенно любой фильм из всех существующих. Они сидят на просторном тёмно-красном диванчике в вип-зале с вредной едой только вдвоём. Когда Юнги называет кинокартину «Век Адалин», Чонгук не сдерживается:       — Это не любовь, это фантастика какая-то.       — Ты не знаешь, что такое любовь. Я любил тебя семь лет, и это не сравнится ни с одним из того, что ты когда-либо испытывал. Не говори о том, чего не понимаешь.       — Что? Семь лет...       Экран вспыхивает, в зале наоборот лампы гаснут, и омега отворачивается, словно и не рассказал только что самую сокровенную тайну сердца о том, как молодым мальчишкой покорился с первого взгляда на одном из званых ужинов задолго до их встречи лицом к лицу. Проходит пять минут, затем десять, двадцать, час. Мин всё также сидит неподвижно: боком к спинке дивана, откинув голову и устремив глаза на разворачивающиеся события.       Чонгук не сдерживается. Протягивает ладонь и запускает её в чужие мягкие волосы, аккуратно, даже в какой-то степени нежно, массируя. Юнги не реагирует никак, уставившись в экран. Интерес был проявлен только к шоколаду, принесенному в большом количестве услужливыми работниками.       — Что, давно не ел шоколад? — ласково улыбается Чон, внутренне радуясь хотя бы такому: руки омеги на фоне объёмного свитера кажутся веточками.       — Я в принципе давно не ел сладкое.       — Но я видел кусок торта в твоём холодильнике, — вспоминает Гук, нахмурившись.       — Я его выкинул. Он был от одного из бывших одногруппников. Вдруг отравлен, — пожимает плечами, вспоминая, как сладость отправилась в мусорку.       — Как-то слишком драматизировано, не находишь? — Чонгук доволен тем, что с ним пошли на контакт, и забывается. — Зачем им тебя травить?       Мин, не желая делиться усилившимся чувством паранойи, просто отворачивается к экрану, обрывая диалог.       Остаток фильма проходит в молчании.

***

      — Надеюсь, твои дела в порядке, Джун, — поднимает трубку и первым делом говорит единственному близкому другу Чонгук, сидя в кабинете и пересматривая документы.       Работы немерено, а если учесть ещё и нелегальный бизнес, то дела собираются в снежный комок, забирая всё свободное время. Тело и внутренний зверь тянутся к Юнги, разум приказывает работать.       — Я по делам во Франции, но звоню не ради себя. Что у тебя с сыном Минов? — серьёзно спрашивает на другом конце провода старший, как в детстве отчитывая за проступок.       — Ты о чём? — непонимающе хмурится Гук и откладывает бумажки, откидываясь на спинку стула.       — Недавно Юнги пришёл к Сокджину в больницу и по старой дружбе попросил о короткой консультации, которую предоставляет наша больница. Муж выделил ему специалиста для пробной встречи.       Ким Сокджин обожал Юнги и его балет. Он же и стал причиной знакомства близкого друга своего мужа, Ким Намджуна, с омегой-балеруном. Это была первая встреча Чонгука и Юнги, ставшая роковой для обоих.       Проблема заключалась в том, что Сокджин работал врачом в известной психиатрической клинике.       — И что было? — нетерпеливо постукивая ручкой, спрашивает Чон, не понимая, отчего его названый старший брат тянет.       — Чонгук, Сокджин подозревает у Юнги психическое расстройство.       Дыра в груди омеги в вечер смерти Хэсу открыла путь земным чудовищам, позволяя залезть в рассудок милого мальчика и переворошить там всё с ног на голову. Юнги не смог сопротивляться, Чонгук позволил. Стоял, смотрел, как Мин внутренне умирает на операционном столе и при этом продолжает жить пустой оболочкой когда-то живого человека. Не защитил. Все его клятвы ночные пеплом развеялись от желания причинить боль косвенному убийце отца.       — Галлюцинации, бессонница, тяжёлая работа, уход с любимого занятия, стресс после смерти родителей. Ты должен понимать, что подобная травма, если с ней не работать, может привести к психическому заболеванию.       А за словами немой укор: ты должен был понимать, какой урон нанесёт твоя месть тем людям, что не причастны. Юнги не должен был отвечать за действия родителей, но ответил. Намджун, который ни капельки не является хорошим человеком, всё же не любит вмешивать невинных. К тому же, его любимый Сокджин тоже волнуется за мальчишку-балеруна.       — И каков диагноз? — резко ощутив сухость во рту, через силу выдавливает Чонгук.       — Он не окончательный. Юнги отказался от лечения, ведь оно платное, и, соответственно, от дальнейших консультаций.       — Намджун, — злобный рык, исходящий от жаждущего зверя.       — Депрессивный психоз, Гук.

***

      Чонгук не оставляет правду в дальнем ящике на долгий срок и, решив все дела, снова несётся к квартире на окраине города. Ему, впрочем, снова открывают, запускают внутрь и возвращаются на кухню. Под чужой внимательный и одновременно недоуменный взгляд омега собирает табуретку, совсем не реагируя на гостя. Мол, стоит и стоит в дверях, к чёрту.       — Хочешь вернуться в балет? — внезапно спрашивает Чон, опираясь на косяк.       Юнги распознаёт скрытый намёк и разбито улыбается.       — Не думаю, что буду способен заплатить.       — О чём ты? — вскидывает брови альфа, зная, что под оплатой подразумевается отнюдь не деньги.       — Жизнь с тобой, Чонгук, как сыр в мышеловке. За всё приходится платить. Вот только я не уверен, осталось ли у меня хоть что-то, что ты не забрал себе.       Чон вздыхает, потирая переносицу двумя пальцами.       — Юнги, ты имеешь право злиться на меня, знаю. Но твой отец построил своё будущее, грязно уничтожив моего, и я не мог просто так этого оставить. Однако это не значит, что ты должен отвечать за него. Я помогу тебе, я готов...       — На что ты там готов, Чонгук? — невесело усмехается омега. Он, пойдя к Сокджину в клинику от бессилия и страха перед собственным состоянием, отлично знал, чем всё закончится. — Бегать со мной по больницам? Покупать мне таблетки от очередного расстройства? Втрахивать меня в кровать после того, как я лишился всего, и последнее, что у меня осталось, это наша долбанная связь? Не смеши.       — Я не шучу. Я люблю тебя, — альфа признаётся до смешного легко, ведь принял эти чувства, что пустили корни, и после двух часов операции по извлечению пули из тела Мина окончательно понял, что терять парня не готов.       Юнги поворачивает голову, остатки злой усмешки стираются, оставляя лишь укор на губах:       — Ты не способен на любовь.

***

      Омега в кромешной темноте пробирающей до костей ночи бредет по трассе, уставший как собака после двадцатичасовой смены на работе. У него не осталось сил, мелочи в кармане не найдётся даже на автобус, сейчас глаза слипаются – но сонливость пройдёт, едва Мин окажется дома, потому что в стенах появятся тревожность и бессонница. Он дико устал от собственного тела и всех этих непонятных реакций, имя которым теперь предположительное, по словам психиатра из клиники, психическое расстройство.       Юнги не помнит, когда в последний раз что-то ел. В кино с Чоном? Или позже? Он перестал нормально спать, а если и спит, то ловит сонный паралич, после которого отмокает в душе долгие минуты под тёплой водой с растущим желанием захлебнуться. Денег совсем нет, желания просыпаться и отдирать себя от кровати – тоже, от фальшивых улыбок гостям уже тошнит.       Некоторое время назад появились слуховые и зрительные галлюцинации, что и стали поводом для импульсивного похода к Сокджину. Мину кажется, что кто-то преследует его и наблюдает за ним по ночам, дышит в макушку тяжёлым дыханием. Единственное время, когда ему не страшно, а лишь пусто – небольшой отрезок времени с Чоном, когда тот приходит навестить. Только Чонгук способен причинить самую невыносимую боль, опыт уже имеется, поэтому даже просто рядом с Гуком паранойя ненадолго отступает. Болезнь боится альфы, а после ухода того каждый раз всё начинается по новой.       Это невыносимо.       В клинике сказали, что всё это на основе психотравмирующих событий, и Юнги едва тогда сдержал ухмылку и рвущийся наружу вопрос, что конкретно доктор имел в виду из целого букета травм.       Накрапывает дождь.       Когда он переходит в ливень, рядом останавливается знакомая чёрная машина с горящими фарами. Чонгук тянется через переднее пассажирское сидение к ручке заднего и открывает дверь, приглашая. Юнги садится и тут же откидывает голову к стеклу, закрывая глаза.       Тени, преследующие его, отступают, и дышать становится легче.       Чон поглядывает на соседнее сидение, откуда раздаётся беспокойное дыхание уснувшего омеги. В памяти Гука весь дорожный путь стоят чёрные круги под чужими глазами, поэтому он точно знает, что по приезде не станет будить своего мальчика.       Когда они подъезжают к многоэтажке, Чон старается действовать тихо и одновременно быстро. Мужчина открывает дверь со стороны омеги, берёт его за плечи и под колени и несёт в квартиру, входная дверь которой, на удивление, не заперта. Чонгук направляется с хрупким тельцем, что прижалось к его груди, к кровати и опускает на ту, чтобы затем снять ботинки и пальто с Юнги, укрыв напоследок одеялом.       Мин ворочается, приоткрывает глаза, и в его сонном сознании мелькает мысль, что он наконец-то уснул. Рядом с Чонгуком опасаться нечего, кроме него самого, думается омеге.       — Ты останешься со мной сегодня? — почти что умоляет после нескольких бессонных суток.       — Разве это то, чего ты хочешь? — удивляется Чон, гладя лицо парня костяшками пальцев.       — Рядом с тобой я не вижу их, — в полусонном состоянии открывает тайну омега. — Мои галлюцинации. Они тебя боятся, потому что сильнее тебя меня больше никто не ранит.       Юнги сжимает его запястье, жестом прося остаться на эту ночь.       Чонгук решает остаться навсегда.

***

      Мину при пробуждении в который раз кажется, что это тот самый день, когда всё улучшится, ведь он ощущает прилив сил и встаёт с кровати не с двадцатого будильника. Однако вспышка быстро заканчивается, как утратившая энергию батарейка, и парень снова падает в пучину страха и отчаяния. Чонгука нет, он ушёл с утра, как и должен был. От этого вроде как обязано быть легче: личного мучителя рядом нет, сиди и радуйся. Но всё наоборот. Потому что Чон – тот, рядом с которым тьма отступает. Она боится Чонгука, омега уже понял это.       В ванной Юнги наклоняется над раковиной, набирая в ладони воду и умывая лицо. Он чувствует необъяснимую тревожность, что зверем выворачивает душу, сводя живот от удушающей паники. Мин переключает кран на холодную, чтобы от низкой температуры прийти в себя, но от этого лишь добавляется дрожь к несгибающимся от ледяной воды пальцам.       — Нет, нет, нет, пожалуйста... — Юнги знает это, он знает, как начинаются самые страшные минуты.       В отражении позади парня мелькает тень.       Омега жмурится, трёт глаза, затем снова и снова, прежде чем посмотреть в правый верхний угол настенного зеркала над раковиной. Вот только тень не исчезает, она приобретает очертания человека и становится словно более ощутимой. Мин издаёт горловой звук страданий и открывает рот в беззвучном стоне.       — Сынок... — хрипит папа, протягивая руки.       Парень знает, что это галлюцинация и родитель давно лежит в гробу, он сам похоронил его в одиночку на мрачном кладбище в сырой после дождя земле, но всё равно отшатывается как ужаленный и вжимается в угол.       — Ты нереальный, ты умер, ты умер, ты умер... — шепчет Юнги, пытаясь убедить в этом пустую комнату.       — Сынок... — вновь тянет папа, и омега вылетает из ванной, найдя в себе оставшуюся крупицу сил.       Бежать. Ему нельзя здесь оставаться.       Бежать. Бежать. Бежать.       Мин бросается в коридор, словно за ним следует погоня, хватает своё тонкое бежевое пальто и выбегает на площадку с босыми ногами.       Он не чувствует ни холода подъездной плитки поначалу, ни впоследствии сырой земли на улице, просто бежит, устремляясь вперёд, будто может пересечь черту между двумя мирами и упасть в тёплые и такие нужные объятия живого папы, который обязательно скажет, что всё хорошо и Юнги не сошёл с ума.       Дома остаются за спиной омеги, впереди лишь пустырь и мокрая от ливня дорога.       Дыхание сбивается, он замедляет шаг и теперь уже просто бредет в никуда.       Юнги снова мерещатся они. Тени, что преследуют его и шепчут имя Мина, сводя с ума, настигают словно хищник раненую антилопу и протягивают уродливые ладони к бледной шее в стремлении задушить. Он снова срывается на бег, оборачивается, падает на колени, разбивая те об асфальт, и хватается обеими руками за голову.       Пожалуйста, пусть подарят избавление от этой муки, слишком больно гудит в висках.       Скрипят от резкого торможения шины, оставляя полосы на асфальте. Вблизи появляется жёлтый свет, и Мин видит, как из знакомой чёрной иномарки выходит перепуганный до смерти, впервые на памяти омеги, Чонгук. Его лицо полно беспокойства, искреннего непонимания происходящего с его мальчиком в эти четыре тридцать утра.       Прости, отец. Ты был заточен в четыре стены, а у меня здесь собственная тюрьма, только в голове.       Прости, папа. За то, что мои галлюцинации пропадают лишь рядом с ним.       — Чонгук... — шепчет хрипло, с надеждой, Юнги.       Но альфа, что стоит в полнейшей тишине и свете фар как минимум в десяти шагах, всё равно слышит его. Слышит этот отчаянный зов.       И идёт на него, чтобы сесть рядом в дорогих брюках, впервые опускаясь перед омегой на колени и обнимая его за плечи.       Чон решается. Он отвезёт Юнги куда нужно, к кому необходимо, купит выписанные таблетки, оплатит любое лечение. Привезёт лучшего врача из-за границы, чтобы Юнги снова на ноги поставить. Займётся лечением Мина, чтобы тот снова ярко улыбался и просто был в порядке. То, что своими кровавыми руками разрушил, сам восстановит по частям, соберёт разбитые осколки и склеит в картинку. Чонгук обязательно исцелит омегу. Вот только правда в том, что Мин никогда не вылечится.       Юнги для Чонгука стал любовью в самой неправильной её форме.       Чонгук для Юнги – отравляющим ядом.