high tide

— Что на этот раз, Со Чанбин? — Ничего нового, хён. — Я тебе не хён, — мужчина смотрит сурово. Настолько, насколько может, конечно, но на подростка это не действует совершенно: он смеётся одним взглядом, а губами расчерчивает на лице подобие ухмылки, но уставшие от смеха мышцы не особенно хотят двигаться. — И давно среди пацанов стало модным краситься?       Брюнет брезгливо морщится, закидывая ногу на ногу, и тёмный взгляд его упирается в лицо полицейского. Не то чтобы это перетекало в явный конфликт, просто Со не скрывает своего раздражения от ясной консервативности взглядов офицера, а тот изо всех сил держит маску, но Чанбин не злится. — Давно. Хотите попробовать? — Откажусь. Твой макияж не внушает доверия твоим способностям.       Чанбин фыркает — чёрный разливы смешавшейся с тенями подводкой придают ему ещё более небрежный, совершенно неискренний вид. Съеденная помада забилась в трещины полных губ, и юноша те облизывает, едва хмурясь от боли, потому что полоска на нижней губе жжётся сильнее остальных. Та, что под металлической серьгой с неудобным креплением, впивающимся в кожу. — Не нравится Вам? Не похоже на то. Я встречаюсь с Вами уже третий раз за месяц, офицер Бан. — И в этом исключительно твоя вина, — отвлекаться от отчётов не слишком полезное, но до ужаса соблазнительное занятие. Компания 17-летнего хулигана в совершенно блядских джинсах и до боли знакомых армейских берцах всяко приятнее кипы бумаг. — Возможно. Но я просто хотел составить Вам компанию получше, чем пьяницы и наркоманы. — Ты не лучшего мнения о нашем обществе, да? — Я выгляжу как порядочный гражданин? — Чанбин заливается нежным, пугающе звонким и детским смехом, демонстрируя ровные зубки, а мелодия эта разносится по полупустым камерам мгновенно. — Сам ты пьяница, — басит из смежной решётки мистер Кан, и брюнет смеётся громче, бросая короткое «извини», хотя все трое знают, что арестованный подходит под оба определения. — Отпустите, пожалуйста, — хихикает Со ещё полупьяно, совсем неправильно расслабленно. Офицер устало вздыхает: на часах ещё 3 часа ночи, и сон не идёт никак. В голове картина очередного утра, когда Чан вернётся в пустую квартиру и упадёт на кровать ради бесполезной, утомляющей неги, чтобы проснуться ещё чуть менее инициативным. Однажды он проснётся глухим к игре людских душ, однажды его перестанет интересовать любая радость жизни, которая на вкус оказалась такой, что Бан с удовольствием бы предпочел ей съесть пару горящих углей. Но не сейчас. Сейчас его до дрожи трогает грусть в чёрных очах мальчика напротив, а огромные дыры на его коленях рождают в груди смутное волнение. — А давно офицерам позволено красить волосы? — испытывающий взгляд на нём, Чанбин улыбается. Он красивый до чёртиков и без чёрных полосок под глазами, хотя вряд ли догадывается об этом, когда поправляет наугад тёмные волосы грязными руками. — Давно. Примерно с момента, как я устал читать тебе лекции. — Обидно. Офицер, а есть что-нибудь попить? На Вашей совести останется мой труп, если я умру от жажды.       И Чанбин знает, что не умрёт, поэтому занимает привычную стервозную позу, откидываясь к стенке, пока Бан молча закрывает унылые папки, прихватывая личную бутылку с водой, сил на большее не хватает. Со даже не удивляется, когда полицейский вместо короткой передачи заходит внутрь и садится рядом, протягивая минералку. Чанбин улыбается снова, хотя мышцы всё ещё ноют, и двигается чуть ближе, принимая воду без всякой благодарности. — Не хотите отвечать? Нечего, да? — Ещё слово скажи, и утром я тебя не выпущу. — Умеете разрядить обстановку, — хмыкает юноша, очевидно разглядывая апельсиновые пряди и первые тонкие морщинки в уголках глаз. Вода горчит, но Чанбин не чувствует, ведь почти давится неожиданной мыслью. В камере напротив никого нет, а мужчина рядом совсем против правил расслаблен, раздвигает ноги для удобства, прислоняя широкие плечи в холодной форме к стене. — Не брезгуете после меня пить? — Перестань. — Я так и читаю в Вашем взгляде «заебался», — хихикает брюнет, рассматривая Бана без всякого смущения, и улыбается невинно, закидывая ногу на чужое колено, за что тут же получает по бедру так, что синяк точно останется. — Долго мне читать тебе морали? — Вам пора перестать, — соглашается Со, но позы не сменяет, хотя полученного внимания ему ещё мало. — Не боитесь, что если нас так застукают, то Вы получите? Или у Вас какие-то привилегии?       Безостановочная болтовня подростка давно перестала напрягать, как и то искусственное уважение, вылепленное из остатков воспитания, из тех моральных правил, что нашли отклик в твёрдых чанбиновых принципах. Чан знает, что Чанбин слишком умный мальчик, чтоб у него таковых не было. — Хотите, чтоб я сделал Вам массаж? — Так же, как мужчине, у которого ты стащил кошелёк на той неделе? — Вы меня недооцениваете. В ответ я подарил ему 15 минут массажа. Всё было честно. — Не дорогой ли сеанс? — Со усмехается совершенно не от веселья, но Чан поворачивается к нему наконец, чтобы встретиться взглядами. Один натренированный, изящно игривый, второй — смелый и твёрдый, а усталые оба. — Это был хороший массаж. У меня сильные пальцы. — И только массаж? — Чанбин флегматично улыбается, водя красными пальцами по крышке. — Я дурак, но не шлюха, — брюнет качает головой, светя клыками. Чан не сомневается в нём. — Моя жопа будет стоит дороже, если Вы интересуетесь. Больше, чем у кого-либо есть. — Мечтаешь о светлой и долгой? — Даже если и так. Разве я не похож на романтика? — и раскидывает руки в стороны, случайно задевая чужое плечо, демонстрируя потёртую толстовку и пятна на вороте. — Твоим родителям настолько всё равно? — Настолько, — кивает Со, отворачиваясь моментально, а щёки его вдруг сминаются от укусов изнутри. Чанбин ещё ребёнок, и Чан правда не знает, как ему помочь. Чан такой взрослый и с собой-то сладить не может, с пожирающим одиночеством и внутренним отторжением действительности.       Выходят из участка утром слишком ранним. Никто не обратил бы внимания, если бы Чан прихватил подростка за локоть и повёл домой насильно, потому что дорогу к его дому знает лучше, чем к своему. Но он всё равно для вида даёт ему совершенно неощутимый подзатыльник, коротко прощаясь, а Чанбин знает, что они будто бы ненарочно встретятся у его дома, и Бан заберётся холодными пальцами под тонкие джинсы, спровоцированный дырами на коленях, и порвёт его губу ещё сильнее, сцеловывая остатки помады.