Уставший человек

      Шан Цинхуа устал незатейливо и по-человечески просто. Воды в кувшине много, а кувшин оказывается с прохудившимся дном, и силы у него иссякают капля по капле, капля по капле, кап-кап — и нету совсем. Правда-правда не осталось больше, можете не смотреть. Не пытаться изо всех сил выжимать крохи и скоблить по стенкам. Всё досуха уже выжали, и пепел лишь остался от медленно тлеющей спички, наконец догоревшей. Что ему осталось, кроме заунывной тишины внутри?       Смех, да и только. Цинхуа не смеётся обречённо, как должно, он сидит за столом прямым и ровным. Стол хороший, добротный, он уже два поколения Глав повидал. На столе — свитки, таблицы, сметы, документы какие-то. Все бумажки наизусть в голове со всякими пометками: эти отчёты треклятые шисюну Юэ до завтра отдать надо, это Мобэй-цзюнь из дворца принёс срочно, а вот те задания проверить к вечеру и ученикам раздать. Куча одна, куча вторая, нескончаемое количество, больше, чем звёзд на небе.       Цинхуа, конечно же, разберётся, и отдохнёт чуть попозже всласть. Так всегда было. Возможно, проспит до обеда или и вовсе проснётся лишь к вечеру. Только нужно пару дней потерпеть смуту в глазах и бесконечные подсчёты. В конце концов, это действительно немного, а чем он, трус и бездушный предатель, ещё может показать свою несуществующую преданность школе, верно? Разобрать документы, да сидеть смирно, ни на что больше не годный. Пара десятков свитков — лёгкая разминка, другие для Цанцюн делают намного больше. Кисть в руках дрожит недопустимо сильно.       Через два, три дня свитков не становится меньше. Ученики приносят ещё и ещё, и на самом деле их никогда не убывает, просто Цинхуа постоянно врёт себе, что скоро все они куда-то вдруг подеваются, и сам в своё враньё бездумно верит, смиренно принимая ещё одну горку. А ещё на самом деле он справлялся бы с этим гораздо лучше, если бы не метался между пиком и Северной пустыней. В замке дел намного больше, поручения короля опасней, и времени на всё ничтожно мало. Мобэй требует личного присутствия, и заклинатель иногда молится, чтобы часов в сутки кто-нибудь добавил, но часов не добавляется, они, наоборот, кажется иногда бессонными ночами, ещё и уменьшаются зыбкими сыпучими песками.       Он составляет договоры и сметы, графики какие-то на самом деле бесполезные, бегает по кругу бездушного непрерывного колеса дел-заданий-поручений, и крутится, крутится, крутится всё в голове у него, пол и потолок, стены качаются и плывут, верх это или низ — не понятно. Му-шиди предупреждает, что лекарство — горький золототысячник, едкая полынь.

— Брат Огурец, я так устал! — Что, снова будешь ныть, что Мобэй-цзюнь тебя загонял?

      Му-шиди просит поберечься, даёт разные отвары, проверяет неровный пульс. Шан Цинхуа кивает и уверяет, что конечно же отдохнёт, как только закончит с эссе учеников — он всё же Глава Пика, учитель. Снова врёт себе и другим, и ложь сладко стелется пушистым ворсом поверх. После эссе он объясняет ученикам, как лучше сушить и хранить новые редкие травы, привезённые с юга демонических земель. Как усилить эффект пары секретных защитных талисманов. Как сократить расходы на необходимые вещи, чтобы не пострадало качество. Дети слушают, задают вопросы, пока он не замечает, как беспощадно быстро ушло время за полночь, и гонит их спать. У самого на столе — отчёты, пора их дописать.

— Предателям не место в школе, лучше уйди по-хорошему!

      Он опаздывает на собрание Глав. Конец квартала, сегодня нужно отчитаться о тратах и обсудить, нужны ли изменения в распланированный бюджет, но опять голова болит, болит так жестоко сильно, что встать с кровати не получается некоторое тяжёлое время. Ему, честно говоря, и не хочется туда идти. Общие собрания всегда были невыносимы, но после того, как вскрылся его вынужденный шпионаж, стало и вовсе невозможно-отвратительно. Цинхуа облажался, это правда, но у него не было выбора, окей? Или он умирает от рук демона, или бесчувственный странный кусок его сумасшествия выкидывает его в мёртвое тело родного мира, и он также умирает — не очень богатый выбор, верно? И он знает, что виноват, лучше всех знает это. И перед Главой Юэ, и перед всеми остальными тоже, но у него нет выдающихся сил, он не доблестный заклинатель вроде Лю Цингэ, он просто жалкий ничем не примечательный человек, самый обычный и трусливый, что ему ещё делать?       Лю Цингэ этого не признаёт, не принимает. Они с Ци Цинци думают, что ему не место среди них, и иногда после особо яростных выпадов, Шан Цинхуа правда думает, что лучше ему уйти, но он не может бросить Главу Юэ с таким количеством документов, он итак уже изрядно задолжал ему за прощение и разрешение остаться в школе, а его старший ученик ещё не готов. Шан Цинхуа хочет, чтобы у этого ребёнка было побольше, на сколько это возможно, беззаботных деньков. Хотя и в этом мире взрослеют намного раньше, всё же он думает, что семнадцать — не тот возраст, когда он готов свалить такую ответственность. Пусть его ученики ещё немного побудут под крылом, даже если и таким никчёмным, как его.

— Ты сам виноват, бездарный писака! Никто не заставлял тебя строчить твою дерьмовую новеллу. Ещё и меня в это втянул! — Да кто вообще будет читать твою бездарную похабщину! — Не умеешь писать — не берись за перо.

      Этот разговор — не первый такой и не последний тоже. Они с Шэнь Цинцю в бамбуковом домике, ароматный пар горячего чая поднимается лёгкой прозрачной дымкой. Шан Цинхуа почти лежит на столе, прикладывает лоб к холодной поверхности и расслабленно выдыхает. Лёгкое недомогание и головная боль почти уходят, оставляя нежную пустоту. Шэнь Юань распыляется уже больше получаса, и не собирается останавливаться, высказывая, какой он бесстыдный, невежественный писака похабной дряни, прогуливающий уроки анатомии, так что ему теперь приходится отдуваться. Цинхуа честно его не слушает, проявляя великодушное равнодушие и отвечая какую-то безразличную вежливую околесицу.       Он думает о том, что мог бы потратить наконец-то вырванные выходные на новую книгу или даже назло Огурцу накатать какую-нибудь небольшую развратную историю про них с Ло Бинхэ. Чтобы при прочтении тот аж скривился от отвращения, словно лимонов наелся. Да, это было бы здорово, вяло думает он, но, когда чай оказывается выпит, все претензии Цинцю высказаны, а сам он возвращается к себе, желания писать что-то нет никакого. Шан Цинхуа решает, что он просто слишком устал, и думает отложить это немного. Такое уже бывало раньше, когда он выдавал главы, считанные несколькими сотнями тысяч знаков, а потом не мог выжать что-то по паре дней. Такое бывало, и он решает просто немного отдохнуть. В конце концов, у него выдалось пару спокойных дней, он может просто поспать или почитать что-то, или погулять, или… да много что! Он просто займётся чем-нибудь другим. Но желание писать не появляется через пару дней.

— Му-шиди, этот Шан правда в порядке! — Когда ты ел, Шан-шисюн? *** — Когда ты спал последний раз? — Дня два или три назад. Всё хорошо, Му-шиди, этот шисюн уже скоро закончит. *** — Шан-шисюн, этот шиди будет вынужден рассказать о вашем самочувствии Главе Юэ, если вы не прекратите изводить себя. — Но ничего страшного ведь не случилось, не стоит беспокоить Главу по столь глупому поводу. — Здоровье Шан-шисюна — не глупый повод. — Хорошо, Му-шиди, этот Шан обещает лучше о себе заботиться. ***

      Мобэй-цзюнь — ледяная клетка бесконечных ветров. Шан Цинхуа хочет погреться об него, но может только обжигаться из раза в раз. Лёд не будет греть, напоминает он себе бесконечно много, но глупое сердце билось и билось, попадая в самый центр клетки, где острые пики льдин рвали его и рвали. Маленький глупый Шан Цинхуа, чья влюблённость сыграла злую шутку, переросшую в глубокий крепкий цветок внутри где-то возле лёгких.       Демон красивый, безупречно красивый. Шан Цинхуа создавал его таким, каким хотел видеть свой идеал, каким отчасти сам хотел быть иногда. Высокий, статный, мужественный и сильный. Жёсткий характер и замороженное сердце с огненной душой. Его король — воплощение стойкости и силы, настойчивой, равнодушной, безжалостной. Он знает его лучше всех, и лучше всех понимает, каким Мобэй может быть. Но и он устал постоянно получать в ответ лишь холод. Даже самого терпеливого человека в конце можно разозлить. Да, он знал это, знал Мобэя, знал его характер и привычки, но знать и больше десятка лет чувствовать на себе — разные вещи. Шан Цинхуа хочется Мобэю врезать, а потом наконец поцеловать, но Цинхуа не позволено ни того, ни другого.

— Шан-шисюн, что с тобой случилось? — Этот Шан в порядке, Му-шиди!

      У Шан Цинхуа в глазах вся мира усталость бездонная, мировая гора горького мёда тлеющей птицей уголков губ. Он глаза закрывает, и будто пропасть в отчаяние закрывается на пару секунд. Открывает — и перед ним тьма беспросветная, кромешная темнота бессердечных провалов и мук.       На улице ночь тихая, спокойная, и он один только в домике Главы, перед свечой одиноко-тусклой, как сам Цинхуа сейчас. Смотрит на огонёк и в никуда далёкое, призрачное. Он устал, так неизмеримо устал, что и сидеть сейчас не хочется, вообще ничего не хочется, на самом деле. Слабость его катится по нему и жжёт изнутри, грызёт острыми клыками, упивается ничтожностью и безволием, развернувшимся равнодушным одеялом. Свеча горит. Отбрасывает его тень на стену домика, увеличивая её, словно он не маленький лоскуток этого большого мира, сидящий на деревянном пустом полу в обычной непримечательной полуночи, такой же, как многие другие до этого и после. [Пользователь уверен?]       Он облизывает губы кончиком языка. Кнопки невыразительно светятся потусторонним серебром мягким во мраке и тишине пустой безукоризненно, и всё невыносимым кажется сейчас настолько, что даже сил ответить нет вовсе никаких. Уверен ли он, что не хочет больше быть здесь, жить здесь, любить здесь? — Нет, Система. Пользователь не уверен.       Шан Цинхуа безразлично тыкает пальцем в полупрозрачную зелёную кнопку «да».       Пользователь просто уставший человек.