Семь иллюзий счастливой жизни

Привычка вставать с первыми лучами солнца с годами так и не смогла уйти, несмотря на то, что муж практически не появлялся дома, а дети уже давно выросли, выпустились из школы и уехали в другую страну, где работали, и навещали отчий дом в лучшем случае раз в год, а значит можно было позволить себе выспаться подольше. Тем не менее, Нана продолжала вставать каждое утро и шла на кухню, чтобы приготовить завтрак. Готовить только для себя не смогло войти в привычку — руки тянулись к мясу, которое отчаянно хотелось зажарить, ведь дочка всегда так его любила. Вот только дочки не было, а сама Нана к мясу дышала ровно, считая его слишком тяжёлым для своего желудка. Благо, недавно к ней заехали гости, и одиночество чувствовалось не столь остро. Женщина тяжело вздохнула. Сейчас, смотря на опустевшие холодные стены, она с трудом могла представить, что когда-то в этом доме кипела жизнь. Муж появлялся дома редко, но никогда её не забывал, рядом всегда находились дети, бывшие для неё смыслом жизни, а потом у них появились друзья (некоторые из них были весьма странными), и дом полнился людьми, разговорами и интересными событиями. И Нана была счастлива. А возможно она лишь обманывала себя, когда пыталась убедиться в искренности своих мыслей. Вся её жизнь состояла из заблуждений и иллюзий, что окружали её плотным туманом. И первая её иллюзия — хороший муж. С Емицу они познакомились ещё в юности и сразу поняли, что хотят провести вместе всю жизнь. Это была та самая чистая, искренняя и возвышенная любовь, воспетая в стихах, книгах и песнях, та самая, которую показывали на картинах и в фильмах, о которой слагали легенды. Многие люди даже не надеялись найти такую, а у Наны она была, и Емитсу дарил её ежесекундно, без остатка. В те моменты верилось, что так будет всю оставшуюся жизнь. Но любые мечты рано или поздно разбиваются о жестокую реальность. Всё началось тогда, когда Емицу впервые исчез. Бесследно, и как тогда казалось навсегда. Никто из общих знакомых даже предположить не мог, куда он мог неожиданно пропасть, а от него самого не было и весточки. Нана была раздавлена. Все её воздушные замки рассеялись, крылья за спиной вмиг пропали, и она упала на жёсткую, оледенелую землю. Ей не верилось, она не хотела принимать, что человек, которого она искренне любила, так легко бросил её и испарился, не сказав ни слова. Душу щемило до солёных капель на карих глазах, внутри что-то болезненно разъедало. Она перестала выходить на улицу, отгородилась от мира, обрезала всё своё пространство под формат комнаты. Родители никак не могли понять, что же случилось с их вечно весёлой и живой доченькой, а та молчала и на любые вопросы лишь прятала стремительно намокающие глаза за россыпью прекрасных длинных волос. Так прошёл почти год, и Нана даже начала забывать. Её любимый вернулся под осень и ждал её около её дома. Поначалу она подумала, что это её сознание играет с ней злую шутку, испугалась, но когда тот сгрёб её в охапку и заключил в объятия, чуть не разрыдалась от счастья. Чувства, что она так старалась погасить, вспыхнули с новой силой, она простила ему всё: внезапное исчезновение, отсутствие вестей, свои убитые переживаниями нервы. Какая разница, ведь главное, что он всё ещё здесь и всё ещё любит, как и раньше. Родители её восторга не разделяли, памятуя о том, что творилось с ней во время отсутствия её блудного кавалера. Они относились к нему весьма предвзято и отношениями дочери были явно не довольны. Но, видя её улыбку, вновь озарявшую лицо, и полные жизнерадостных искр глаза, всё же сдались, позволив Нане решать самой. Но было видно, внезапную пропажу и все её последствия молодому человеку они так и не простили. Она и сама пыталась узнать об этом побольше, расспросить его обо всём, много раз пыталась, но он лишь умело уводил разговор или отшучивался. Вёл он себя тоже как раньше. Так, словно и не пропадал без вести почти на год, а виделись они каждый день. Ей начало казаться, что все те бессчётные дни, проведённые в тоске и одиночестве, — всего лишь сон, и она бы поверила в это, если б не напоминания друзей и родителей. Емицу красиво ухаживал, дарил подарки, водил по дорогим ресторанам. И вроде бы всё было хорошо, но весьма немалый достаток своего кавалера Нану отчего-то напрягал. Но она гнала эти мысли прочь - её возлюбленный, судя по всему, был отчасти европейцем, а те, как она слышала, всегда довольно обеспечены, - всё больше и больше влюбляясь. Они становились всё ближе, как вдруг её молодой человек вновь испарился без следа. Нана была зла, подавлена, ей казалось, что её душа пошла тысячью трещин. Но вновь погрузиться в тот ад она не успела — от возлюбленного пришло письмо. Он толком и не объяснил, в чём причина его внезапной отлучки, отделался лишь фразой: «Так надо». Её родители лишь неодобрительно качали головами, но не пытались сказать ни слова, знали ведь, что она всё равно не послушает. Они с Емицу стали общаться письмами, и Нана почувствовала, что от этого они сблизились ещё больше. Через пару месяцев, по возвращении, Емицу сделал ей предложение, и родители, после долгих раздумий и тщательного изучения возможного жениха, всё же дали добро. И Нана вновь воспарила над землёй от счастья, предвкушая прекрасную семейную жизнь с любимым человеком. Она надеялась, что его постоянные отлучки отныне прекратятся, а их семья станет воплощением японского эталона: работящий муж, обеспечивающий семью, примерная жена, занимающаяся домом и окружающая кормильца заботой и лаской, и дети, о которых можно только мечтать — талантливые, целеустремлённые и добивающиеся больших успехов. Это стало её второй иллюзией. Её идеальная семья существовала только у неё в воображении. Емицу так и не прекратил время от времени исчезать. Нана теперь знала, что это связано с работой, которая находилась в Италии. Разумеется, муж никогда так и не признался, кем работает, вот только Нана вовсе не была дурой, сама легко сопоставила факты. А что ещё можно подумать, когда их свадьба прошла закрыто, на ней присутствовали иностранцы грозного вида, одетые в строгие деловые костюмы, а потом муж то и дело пропадает, каждый раз прощаясь так, будто в последний, высылает весьма солидные суммы денег, на которые даже в такой дорогой стране, как Япония, можно вполне безбедно существовать долгое время, каждый раз, обнимая его после долгой разлуки, она чувствует запах пороха от его волос, а в карманах время от времени находит пули? В те сказки, что он поначалу пытался ей рассказывать, она не верила. Нет, всё это не совпадения, как бы не хотелось. Всё было более, чем очевидно, и вскоре Емицу это тоже понял, перестав скрываться, но напрямую так и не озвучив подтверждение её догадок. Принять работу мужа было трудно, и не столько потому, что это грозило опасностью ей самой. Она куда больше беспокоилась о нём, об их будущих детях и о своих родителях, которые очень скоро начали расспрашивать, кем же работает её муж, что может позволять себе отстёгивать такие суммы? Придя к выводу, что те не смогут понять её выбора, если она всё им расскажет, и что сама она не сможет от них это долго скрывать, она приняла решение оборвать с ними все связи, уговорив мужа переехать в тихий, немногочисленный, забытый Ками-сама городок Намимори. Все расспросы родителей она игнорировала, храня гордое и непреклонное молчание, делая вид, что смертельно обиделась на них из-за какой-то чепухи. Они ничего не понимали, но объяснений так и не дождались. Последним их разговором стала крупная ссора, после которой они больше ни разу не виделись. Нана с ними даже не попрощалась перед отъездом, боясь не выдержать и разрыдаться. Было больно так круто менять всю свою жизнь, но по-другому она просто не сумела бы. Время лечит всё, всё сглаживает, унося любую боль в своём непрерывном потоке. Нана обжилась в новом доме, познакомилась с соседями и вела тихую, размеренную жизнь, нарушаемую лишь тревогой за мужа, когда от того подолгу не было вестей. Всё пошло на лад, она вновь была почти счастлива. Они с Емицу подумали о том, что теперь, когда всё более-менее утряслось, можно подумать о детях. Долго пытаться не пришлось, уже вскоре Нана узнала о беременности. Она с нежностью хранила воспоминания о словах врача, сообщившего эту новость, о собственном счастье, о радости мужа, о его ласковой улыбке и нежных объятиях. Увы, остаться на этот период вместе с ней он не смог, но она не расстраивалась — нервничать отныне ей было нельзя. Тем более, что писал он ей каждый день и причин беспокоиться за его жизнь не было. Она с трепетом вспоминала, как впервые взяла на руки своего сына, как впервые прижала его к груди. Вспоминала, каждый миг проводила с ним — её сынок не любил оставаться без мамы, и когда та отлучалась, начинал капризничать и плакать. Как вернувшийся домой молодой отец несмело взял младенца на руки и с робкой нежностью прижался губами к маленькому лобику. Емицу был на седьмом небе от счастья и весь свой кратковременный отпуск провёл со своими домашними, окружая жену и сына теплом. И время, проведённое с Наной наедине, не прошло бесследно. Вернувшись ещё через несколько месяцев, Емицу обнаружил, что вновь скоро станет отцом. Нана была против, чтобы он как-то ей помогал, ведь он приехал после очень тяжёлой работы, ему хорошо бы отдохнуть, набраться сил и ни о чём не переживать — она со всем справится и сама. Но муж её не слушал и даже взял на себя часть домашних обязанностей — всё же традиционным японским мужчиной он никогда и не был, даже внешность у него была больше европейская, и, не зная имени, некоторые японцы часто путали его с гайдзином. Впрочем, вполне возможно он таковым и являлся, а его имя — всего лишь выдумка, Нана уже ни в чём не была уверена. Её доченька, её золотоволосое чудо, вновь осветила счастьем её жизнь. К большому облегчению Наны, девочка оказалась на удивление спокойной: не кричала, не плакала и в целом была очень спокойной и тихой, а на фоне шумного и капризного старшего брата казалась просто ангелом. Её дети стали поддержкой, стимулом для того, чтобы жить и источником настоящего счастья. Её счастливая жизнь — это третья её иллюзия, которой никогда не существовало, как бы Нана не старалась убедить себя в обратном. После рождения дочери, Емитсу как подменили. От его напора было не спрятаться, он везде её настигал. Отказаться она видела выше своих сил, так началась самая чёрная полоса в её жизни. Ошибка за ошибкой, промах за промахом, истерика за истерикой, срыв за срывом. Каждая потеря отдавалась острой болью не только по всему телу, но где-то глубоко внутри, но Нана никогда не говорила об этом мужу, не хотела его расстраивать. Она сильная, справится сама, незачем её любимому переживать по пустякам, ему о другом думать надо. Но чем дольше это длилось, тем отчётливее понимала, что стоит на грани. Её душу обуял холодный ужас, когда после стольких попыток вновь подарить счастье мужу, услышав плач своего родного сына, она подумала, что было бы неплохо накрыть того подушкой, заставив замолчать навсегда. Лишь это сподвигло её наконец обратиться к врачу. Пришлось поэкспериментировать, но в конце концов нашлось то средство, которое помогало и облегчало её состояние. Изображать счастье вновь стало легче. Единственное, что напоминало о том, как тяжело ей даётся эта маска, — поредевшие и потускневшие волосы, которые теперь висели, словно нитки. Пришлось их обрезать, чтоб не так бросалось в глаза. Емитсу замечал изменения в жене, но та не смела ему признаться. Ведь она хорошая жена и мать, и должна выглядеть идеально. Очередная иллюзия разлетелась вдребезги. Нана никогда не была эталонной женой. Как она вообще может себя так называть, если для счастья ей нужны витамины? Если её муж может годами отсутствовать дома, и, выходя из дома, она ловит на себе немые, но весьма красноречивые взгляды соседей? Несмотря на все самоубеждения, попытки держать спину прямо, а печаль и страх прятать за улыбкой, она смогла признаться самой себе, что общественное порицание давит на неё и делает её жизнь подобной пытке. Всё усугубилось, когда дети подросли и к ним в дом внепланово переехали некоторые коллеги мужа, незнакомые до того. Весьма импозантный и представительный молодой мужчина по имени Трайдент Шамал практически мгновенно прославился на весь маленький городок своей страстью к женской красоте. И само собой, тень его славы не могла не пасть на хозяйку приютившего столь неординарного гостя дома. Нана отчётливо слышала за своей спиной отнюдь нелестные шёпотки, но изо всех сил старалась их не замечать. Но общественное осуждение больно било по её самолюбию и самоуважению, ранило до глубины души. Лишний раз она старалась из дома не выходить. Особенно после того, как в их семье внезапно появились два посторонних ребёнка, ничуть не похожие внешне на Емицу. Это дало злым языкам ещё больше поводов для сплетен и колких замечаний в адрес Наны. Если бы ей иногда не надо было с этими самыми детьми гулять, она б и вовсе на улицу отныне и носа б не высовывала — слишком стыдно ей было перед людьми. Утешало лишь то, что муж знал обо всех новых жильцах своего дома, а потому оскорблений ещё и от него бояться не стоило. Да и сама она очень быстро привязалась к маленьким И-Пин и Ламбо, приняв их как родных и заботясь о них с должной ответственностью и любовью. Кажется, они тоже вскоре начали воспринимать её в качестве родной матери. Даже сейчас, когда оба выросли, не забывали навещать её время от времени. Делали это даже чаще, чем её родные дети. Юная итальянка по имени Бьянки тоже добавляла проблем. Изначально она, конечно, пыталась помогать с готовкой, но отчего-то её блюда всегда выбрасывались, а потому от этого занятия её быстро отстранили. Та взяла на себя другие домашние обязанности, от неё, в отличие от остальных, был хоть какой-то толк. Однако её редкие, но ощутимые, вспышки гнева Нане совершенно не нравились, а привычка иногда загорать на заднем дворе в одном купальнике, приводя в ужас соседей, и вовсе заставляла вставать волосы дыбом. Но самым кошмарным был новый репетитор её сына, по кличке Реборн. В том, что это именно кличка, Нана была уверена на сто процентов, как и в том, что этот маленький вредитель вовсе не ребёнок, а взрослый, просто с какой-то болезнью, которая заперла его в маленьком теле. Этот паразит не делал решительным образом ничего полезного. Напротив, трудно было сосчитать все беды, которые принесло его появление. В моменты, когда Нане изменяло спокойствие, она ловила себя на мысли, что мечтает вымести мелкого поганца вместе со всей его компашкой из своего дома. Но сделать этого она не могла — этот странный человечек в костюме был коллегой Емицу, и тот заранее предупредил о его приезде, попросив оказать ему достойный приём. Ну как она могла отказать? В том хаосе, в который стараниями маленького гадёныша, превратилась её жизнь, Нана видела лишь одну отраду — своих детей. Её сын Тсуна — замечательный мальчик: тихий, добрый, скромный. Не удивительно, что у него столько друзей! И вновь иллюзия рассыпалась прахом. Тсуна мальчик славный, это правда. Но тащить его на себе больше не было никаких сил. Он был ленив, неряшлив и при малейшем поводе впадал в истерику. Боялся даже собственной тени. Емицу старался привить сыну храбрость. И хоть его методы вызывали лишь горячее желание дать мужу хорошую затрещину, Нана признавала, что по-другому сына никак не научить. Кроме того, учился Тсуна из рук вон плохо, ей неоднократно поступали жалобы от учителей, которые утверждали, что её сын не способен запомнить простейший материал. Нана могла лишь стыдливо краснеть и обещать взять ситуацию под свой контроль. Но какой уж тут контроль, когда мальчик полностью погружён в свои видеоигры и не замечает за ними реальности, в том числе и родной матери? Это было прискорбно. И даже спорт ситуацию не вытягивал — о неуклюжести её сына впору было слагать легенды. Он и на ровном месте-то не всегда устоять мог, о каком спорте вообще речь? Любые попытки родителей достучаться или исправить ситуацию записью на какую-нибудь секцию, Тсуна либо воспринимал в штыки, либо игнорировал, вновь уходя от проблем в виртуальный мир. Ему бы брать пример с младшей сестры. Вот уже кто действительно повод для гордости: самостоятельная, умница, красавица, спортсменка, за что ни берётся, всё умеет, с друзьями общается, и учителя её хвалят, ещё и внеклассной деятельностью занята и сама развивается: читает, изучает языки, занимается спортом со своим другом. Так ещё и какой-то мальчик у неё есть, Хибари, вроде бы. И везде всё успевает, главное! Золото, а не ребёнок, мечта любого родителя! Нана утёрла выступившие на глаза слёзы. Пожалуй, это была самая страшная её иллюзия. Её дочка, Акира, всегда была… странной. Если не сказать больше. С самого младенчества с ней что-то было не так. Для детей нормально кричать и плакать, когда хочется есть, спать или ещё что-нибудь. Но Акира, казалось, начинала плакать, лишь только когда терпеть было больше невмоготу. Развивалась девочка крайне активно, научилась ходить и говорить куда быстрее, чем её брат, чью компанию она усердно игнорировала. Нана могла поклясться, что иногда замечала на маленьком личике дочки брезгливость. Со сверстниками малышка тоже не ладила, всё старалась от них дистанцироваться. Нану это сильно беспокоило, но она искренне надеялась, что ситуацию улучшит детский садик, где Акира найдёт себе друзей. Её облегчением стал мальчик Рёхей и его маленькая сестрёнка Киоко, с которыми её дочь смогла найти общий язык и стала тесно общаться, эти трое буквально росли вместе. Похоже, они стали ей ближе даже родной семьи. Порой у Наны складывалось ощущение, что они все Акире не особо-то и нужны. И если такое отношение к отцу Нана всё же могла понять — трудно проникнуться к человеку, которого так редко видишь, — то дочкиного отношения к себе женщина не понимала. Но девочка буквально её избегала, будто бы они были чужими людьми. И с возрастом это никуда не делось, хоть Акира и старалась делать шаги навстречу и показывать своё неравнодушие. Верилось в это слабо. Но, пожалуй, только такое участие и помощь дочки помогли Нане продержаться в царящей вокруг анархии. Увы, у этого тоже оказались свои последствия — Акира явно пошла наблюдательностью в саму Нану. Сердце сжималось каждый раз при воспоминании о тёплых руках дочери на плечах и её просьбе не налегать на таблетки. Это был первый и последний раз, когда Нана не смогла сдержаться, когда у неё просто не хватило сил. Единственный миг слабины. И ведь Акира, наверное, даже не догадывалась, что и сама часто усугубляла положение матери. Нана не была слепой, она всё видела. Наблюдала за кругом общения и увлечениями дочки, замечала каждую травму, которую та пыталась скрыть. Не понять, что её дочь ввязывалась в уличные разборки и драки, было невозможно, как бы та не пыталась спихнуть это на «фамильную неуклюжесть», которая ей, в отличие от брата, была отнюдь не свойственна. Разнообразные спортивные секции довольно быстро дали это понять. И чем старше становилась Акира, тем сильнее её калечили — тем опаснее становилось то, во что она впутывалась. Нане было страшно за дочь, она боялась что то, что девочка считала развлечением, рано или поздно обернётся трагедией. Она нервничала, а доза всё незаметно увеличивалась. До последнего в душе теплилась надежда, что это пройдёт, что Акира когда-нибудь бросит искать себе неприятности. Но реальность вновь больно ударила по истерзанной переживаниями женщине — её дочь пошла по следам отца. И может быть, стоило ждать этого с самого начала, наивно было полагать, что семья останется в стороне от дел Емицу, но Нане хотелось верить в сказку. Сначала её муж затянул в свою деятельность сына, а затем и дочь. В конце концов, Нана осталась совершенно одна в опустевшем доме, полностью предоставленная себе и мрачным мыслям, которые роились в голове каждый раз, когда она думала о судьбе своих детей, так редко объявлявшимся на пороге. Она держалась, она не роптала и не смела и слова сказать ни мужу, ни детям. Она справлялась со всем сама. Сперва всё было терпимо, даже хорошо, затем она почувствовала, что начинает слабеть, и вот недавно обнаружила то, чего боялась — лекарства перестали действовать. Психика была расшатана настолько, что таблетки больше не помогали, и ей отныне приходилось рассчитывать только на свой отточенный годами самоконтроль. Ками-сама, как же ей хотелось чтобы все эти муки наконец прекратились. В конце концов, она вовсе не была заброшена всеми. Да, у мужа и сына было полно работы, и они очень давно не заглядывали. Казалось, последний раз она видела их вечность назад. Зато её иногда навещала дочь… Женщина уронила голову на руки и тихо всхлипнула. Иллюзия хорошей дочери развеялась последними клубами дымки, и Нана, наконец, смогла взглянуть в глаза правде и признаться самой себе: она породила чудовище. Она знала, чем промышляет её милая Акира, та даже не особо пыталась скрываться, порой приезжая в рабочей одежде, окроплённой красными каплями — неясно, чужими или своими собственными. Даже Емицу старался скрывать от Наны следы своей работы, беспокоясь о состоянии жены. Но Акира, видно, не считала это чем-то важным, лишь доказывая, что ей по-прежнему было всё равно на мать. Не раз Нана слышала и обрывки деловых разговоров, которые вела Акира, и от услышанного по спине пробегали мурашки. Бывало, Акира даже сама раскрывала некоторые подробности о своих делах, и хоть большинство из них Нана не понимала, но общий смысл всегда улавливала более чем чётко, и он всегда вгонял её в первобытный ужас. Женщина упустила тот момент, когда любовь и нежность к дочери заменили ужас и омерзение, но перебороть эти чувства в себе оказалось выше её сил. Однако отказываться от редких встреч она тоже не могла, приходилось вновь подавлять эмоции и играть любящую, заботливую и всегда спокойную мать. Она же умеет, только этим и живёт. *** — Что значит: «Её тут нет?» — угрожающе прошипел разноглазый мужчина, наклонившись к самому лицу Наны. — Она очень давно не приезжала, — почти прошептала женщина, не отваживаясь говорить в присутствии этого человека громко. Ещё с его первого визита в их дом, когда Емицу от злости даже диван разнёс в щепки, она чуяла, что с парнем, называвшим себя Рокудо Мукуро, что-то не так. От него исходила какая-то необъяснимая аура туманности, неясности. Нана не могла это объяснить, но что-то схожее чувствовала и сама в моменты обострений её состояния, когда ей требовалось отрешиться от мира. И её всегда это пугало, так как было чем-то неизвестным. — Я не видела её года полтора, наверное. — Ложь, — выдохнул он ей в лицо. — За всё это время она не могла здесь ни разу не появиться. Прячешь её, сознавайся, — он грубо схватил женщину за локоть, больно сдавив. С губ Наны сорвался короткий вскрик. — Давай, лучше расскажи мне сама, где она. Иначе я узнаю самостоятельно, и поверь, тебе не понравится, — в разноцветных глазах зажёгся дьявольский огонь безумия, при одном взгляде на который Нана почувствовала, как сердце пропустило удар. — Отойди, оставь её в покое, — её попытался закрыть собой появившийся в проходе и втиснувшийся между ними мужчина по имени Ланчия, который приехал вместе с Ламбо и И-Пин и временно гостил у неё в качестве помощника и охраны. Нана была не против, этот мужчина в самом деле помогал ей в быту и обеспечивал вполне комфортную жизнь, без опасений, что та может в любой момент оборваться. Ланчия грубо отпихнул Рокудо назад, заставив того выпустить из цепкой хватки локоть женщины. — Прошу вас, Савада-сан, уходите отсюда, — посоветовал он. Нана вняла его просьбе и в самом деле поспешила ретироваться. Вот только в комнату она не ушла, предпочтя скрыться за поворотом и наблюдать за развитием событий. Прижавшись к стенке она затаила дыхание и молилась, чтобы её не заметили. Старалась убедить себя в собственной невидимости настолько, что, казалось, сама поверила и даже почувствовала, будто бы растворяется. — С дороги, — тихо, но оттого не менее свирепо, скомандовал Рокудо, когда Ланчия преградил ему путь, как только тот собрался кинуться вдогонку женщине. — Слышишь? Тебе лучше в это не вмешиваться. Не переживай, тобой я ещё займусь, вопросов к тебе у меня тоже накопилось немало, но сначала узнаю то, что хочу, — в его руке опасно блеснул трезубец. — Подумай, что ты творишь, безумец, — попытался образумить его Ланчия. — Если причинишь этой женщине вред, босс сама тебя растерзает. — Что ж, если это поможет её найти, то я готов пожертвовать, — ядовито улыбнулся Рокудо. — Повторяю, с дороги. — Опомнись, — не оставлял свои усилия достучаться до, похоже, окончательно свихнувшегося коллеги, мужчина. — Эта девушка спасла тебя, когда тебя должны были усыпить, как бездомного пса, смогла вытащить тебя из лап самих Вендиче, дала кров и свою защиту, поддерживала, в то время как остальные в твою сторону только плевали. Так ты хочешь ей отплатить? — Заткни свою пасть, — откровенно прорычал разъярённый Рокудо. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Лучше ты уймись, — не сдался Ланчия. — А ты, я вижу, осмелел, раз решаешься мне перечить, — разноглазый приблизился к собеседнику почти вплотную, но тот и не думал отступать. — Весьма опрометчиво с твоей стороны. Насколько долго выдержит твоя стойкость, если я решу получить своё любой ценой? — И что ты для этого намерен делать? — с вызовом вскинул голову Ланчия. — Убьёшь меня и переступишь через труп? Глупо полагать, что Акира-сама простит тебе вред, причинённый её матери и убийство телохранителя, должного оберегать Саваду-сан от любых посягательств. Я не знаю, что конкретно вас связывает с боссом, но знаю наверняка: тронешь её мать, и она выгонит тебя, как дворнягу, и всю оставшуюся недолгую жизнь ты проведёшь так, как и положено неудачникам, вроде тебя. — О, нет, — ухмыльнулся Рокудо. — Глупо полагать, будто я выберу настолько топорный метод. Зачем мне пачкать руки самому, когда есть настолько идеальный кандидат? — он окинул стушевавшегося Ланчию победным взглядом. — В чём дело? Неужели испугался? — Не посмеешь, — прошипел Ланчия, но совершенно без уверенности. — Я не позволю тебе скинуть свои грехи на меня! — Скажи, а когда мне вообще требовалось твоё позволение? — спросил Рокудо. — Не припомню такого момента. Ты для меня, как и остальные, всего лишь марионетка, которая сделает всё, что мне угодно, если я дёрну за нужную ниточку. Мне нет нужды подставляться самому. Я думал, ты это уже понял. Но, видимо, придётся освежить твою память. — Даже не думай, тебе это с рук не сойдёт, — Ланчия опасливо отстранился. — Акира-сама поймёт, что ответственность лежит на тебе. — Какая разница, если кровь на твоих руках будет? — Рокудо, в свою очередь, напротив, приблизился к собеседнику ещё. — Разве это не твои проблемы, что ты не выполнил своих прямых обязанностей, так ещё и навредил несчастной доверенной тебе женщине? — Ты идиот, если считаешь, что Акира-сама поверит в твои россказни, — гневно процедил мужчина в лицо оппоненту. — А у тебя есть неопровержимые доказательства моей причастности? — притворно-удивлённо приподнял брови Мукуро. — Или, может быть, ты смог заработать какой-то особый кредит доверия к себе? Всё, что у тебя есть, это пустые слова. — Выходит, мы абсолютно равны в аргументах, — скрестил руки на груди Ланчия. — Ты себя со мной не ровняй, — покачал головой Рокудо. — Я хранитель, доверенное лицо, прошедшее проверку и заслужившее к себе расположение. Ни один из вас не был полезен боссу так, как я. Я на особом положении. На тебе же, мой дорогой Ланчия, до сих пор висит клеймо человека, беспощадно истребившего всю свою семью, уже забыл? Не помнишь, как тебя гнали от каждой двери, не желая водиться с предателем? Акира приютила тебя только из жалости, когда большинство смотрело на тебя со смесью страха и презрения. И тут, внезапно, ты жестоко расправляешься с её матерью. Возможно, после такого она задумается, что большинство было не так уж и не право, когда не хотело с тобой связываться, а? Как считаешь? — было ощущение, что все слова он выплёвывал в лицо мужчине. — А знаешь, ты прав, — с клокочущей яростью в голосе ответил Ланчия. — Возможно, боссу следовало бы больше прислушиваться к мнению своего окружения. Например, к тому, что в обществе говорят о тебе. Называешь предателем меня, пока сам прячешься за спиной босса от гнева Вонголы, заслуженно вызванного твоей перебежкой. — Я никогда не клялся им в верности, — возразил Рокудо. — Уверен, их такой ответ устроил и они перестали считать тебя подлой, лицемерной тварью, готовой прогнуться под первого встречного, — заметил Ланчия. — Как думаешь, много людей готовы довериться преступнику, способному предать в любой момент? Акира-сама дала тебе шанс, встала на твою защиту грудью, пока ты готовишься подло вонзить ей нож в спину. Вот она, твоя благодарность? Такая она, твоя верность? Возможно, Акире-сама действительно стоит послушать большинство. Может быть, тогда она, наконец, поймёт, какую ядовитую гадюку на шее пригрела?.. В глазах Наны застыл отблеск стали, пробежавшийся по трём острым зубцам. Тело Ланчии обмякло и с гулким шумом упало на окровавленный пол прихожей. Нана в ужасе зажала себе рот руками, душа вскрик, не в силах оторвать взгляда от ещё секунду назад бывшего живым мужчины. Рокудо возвышался над ним, смотря на тело с мрачным торжеством. В его глазах не было ни раскаяния, ни сожаления, ни страха, лишь всепоглощающее безумие и превосходство над павшим. Он замер на пороге, обведя пространство взглядом. Нана не поняла его действия, но отчего-то ей показалось, будто этот страшный человек мог видеть сквозь стены. Сердце ухнуло вниз, стоило ей лишь подумать, что он её заметил, но, видимо, Рокудо ничего не напрягло и он, кинув последний взгляд на тело бывшего соратника, быстро удалился с явным намерением продолжить поиски. Нана прислонилась спиной к стенке и тихо сползла по ней, сев на пол. Она по-прежнему неотрывно смотрела распахнутыми в ужасе глазами на тело мужчины, мирно покоящееся у неё в прихожей. — Савада-сан? — словно сквозь завесу донёсся до неё голос Ламбо. Она почти не почувствовала, как тот мягко потряс её за плечо. — Что с вами? — юноша проследил за направлением её взгляда. — О, Господи, — выдохнул он, тут же кинувшись к телу и попутно прикидывая, как то лучше убрать, чтобы никто лишний не заметил. Нана наблюдала за его действиями отрешённо, не вникая. Внезапно ей сделалось так всё равно, и дальнейшее ей чудилось сном. Она слабо отдавала себе отчёт в том, что творится вокруг. Знала наверняка она только одно — это была последняя капля. Как это бывало обычно, с выводами она поспешила. Ей стоило бы дождаться вечера. *** Появление на пороге её дома дочери застало Нану врасплох, но она, быстро собравшись, тут же пригласила ту войти. Акира, жутко уставшая и измученная, быстро стянула туфли и скинула пиджак, развязав галстук на костюме. Она плюхнулась на диван и сказала: — Прости, что так поздно. Я не думала, что окажусь здесь, в Японии, поэтому и не смогла раньше предупредить. Нана стояла у лестницы, в полутьме, и подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть потрепанный костюм, весь изрезанный и частично порванный, с каплями крови. — Ты ранена? — спросила она. — Все в порядке, я уже залечила мелкие раны, — ответила Акира, не предпринимая попыток двигаться, настолько усталая. — Я наконец нашла того человека, которого давно разыскивала, и он устроил мне горячий прием, прежде чем мы поговорили. Я бросила всех в Италии, никому ничего не сказав, но оказалось, что все напрасно — у того человека нет мотива. Она разговаривала больше сама с собой, будто бы просто выговариваясь. Нана понимала едва ли половину. Хотя про то, что никому ничего не сказала, она услышала. — Я останусь тут на ночь, а завтра сяду на самолет, ты не против? — Конечно, — отозвалась Нана. — Хочешь чаю или поесть? — Да, не откажусь. Нана удалилась на кухню, принявшись прямо в халате, накинутом на пижаму, быстро разогревать и готовить. Вернувшись, поставила на низкий столик тарелки и чайник с чашкой. — А остальные где? — спросила Акира, взявшись за еду с аппетитом. — Спят, ночь же. Ты не слышала, что случилось с Ланчия-саном? — Что? — Сегодня сюда пришел тот разноглазый мужчина. Он искал тебя, — Нана роняла слова с трудом. — А когда не нашел, убил Ланчию-сана. — Что?! — Акира была поражена новостью и разозлилась. — Я поговорю с Мукуро! Черт! Только доберусь до него! Акира помассировала руками лицо, пытаясь убрать злую гримасу, и взять себя в руки. Воцарилось молчание. Нана, кажется, была испугана. — Ты так соскучилась по моей готовке, — попыталась она сменить тему. — Сметаешь все, прямо как твой отец после командировок, — Нана горько улыбнулась своему сравнению. — Ты с ним еще держишь связь? — уточнила Акира, прожевав. — Он же сейчас работает за двоих. За себя и за Тсуну. Они вообще тебя проведывают? — нахмурилась она. — Года три назад Тсуна подарки привез. Ничего, ко мне прилетели Ламбо с И-пин-чан, вот и не скучаю. — Вот же мудаки, — отозвалась Акира. — Хотя я не лучше, конечно. Дел невпроворот, а время быстро летит. — Вы все еще с теми ребятами пытаетесь сделать свое дело? — понимающе уточнила Нана. Акира ей все же кое-что рассказывала, хоть и весьма расплывчато и завуалированно. — Кёя-кун казался таким приличным мальчиком, честным и порядочным. Я думала, он женится на тебе, и вы сделаете мне хотя бы одного внука. Акира, чтобы не отвечать, напихала в рот побольше еды. — Хочешь добавки? — посмотрев на нее недолго, уточнила Нана, на что Акира кивнула. Нана отправилась на кухню и принялась готовить уже всерьез. В конце концов, и с этим она закончила, сложила все на тарелки большими порциями и собиралась было отнести, как вдруг затормозила. Недолго постояла на месте в нерешительности. Ей вновь показалось, что она проваливается в какую-то иллюзию нормального быта, где есть идеальная мать, идеальная дочь и всё у них хорошо. За все эти годы ей до бессильной злобы надоели все эти воздушные замки, что она для себя выстраивала. Женщина решила, что все иллюзии пора развеять. Подошла к шкафу, достала небольшой нож, который положила в карман халата. Холод лезвия неприятно чувствовался даже сквозь ткань, но это ощущение заставляло поверить, что всё происходящее реально, придавало уверенности в действиях. Она сможет, сегодня она уже видела, насколько это легко. — Твоя спальня все еще свободна, — сказала Нана, вернувшись к дочери. — Я оставила все так, как было. — Спасибо, — отозвалась Акира, поднимаясь на ноги. Нана подошла и неожиданно обняла её. В этом действии было столько печали, отчаяния и скорби, что становилось физически больно в груди. Но Нана хотела хотя бы так выразить своё последнее сожаление. — Я скучаю по моей маленькой девочке, — всхлипнула она. — Даже, если было бы так же трудно, я бы хотела, чтобы все были дома вечно: ты и Тсуна. А маленькие Ламбо-кун и И-пин-чан шумели и просили сладкого, — с обречённостью заметила, как её слова похожи на прощание. Что-то внутри неё протестовало, удерживало её от рокового шага, но неожиданно холодный разум твердил, что останавливаться нельзя. Акира неловко обняла ее в ответ, Нана почувствовала на плечах тепло рук: таких родных и вместе с этим, одновременно ставших настолько чужими. — Дети растут, мам, — сказала она. Удивленно распахнутые глаза дочери, вырвавшийся из её рта хрип и багровые струи, обжёгшие живым теплом закоченевшие дрожащие пальцы — вот последние воспоминания Наны о том вечере. Остальное она помнила смутно: безжизненное бледное тело, свои тщетные попытки исправить непоправимое, панические звонки мужу и другу семьи, их жаркий спор, оглушительный выстрел и брызнувшие ей на лицо капли чужой крови — всё это осталось где-то там, в прошлой жизни, такой недосягаемо далёкой и беспросветной. Белые стены больницы чудились облаками, что ласково и уютно обнимали пушистыми руками со всех сторон. Отныне в душе Наны царила безмятежность, окутавшая её плотным туманом. Она, наконец, обрела тот покой, о котором столько лет мечтала. И это покой станет её последней, самой сладкой и счастливой иллюзией.