Свечка

От пророчеств не убежать. Поначалу их было тяжело контролировать, и они всегда могли всплыть в самый неподходящий момент. Было бы всё ещё так сносно, не будь они исключительно о плохом — Бруно же был готов рвать волосы от постоянных печали и злости тех, кому он пророчил невесёлую судьбу. Жирное пузо, дохлая живность в аквариуме, блестящая лысина к тридцати годам — это ещё малость, но и за неё были готовы кидаться камнями. Бруно чувствовал пропасть между собой и остальным миром, и она с каждым сказанным словом становилась шире, больше. Собственные ногти царапали смуглую не то от генетики, не то от грязи и пыли кожу; сумбурные мысли сопровождались прерывистым дыханием — Бруно иногда забывал, что надо дышать, но это скорее инстинкт самосохранения. — Ты снова забываешь дышать, Бруно, — послышался голос со спины. Было всего одно место, куда Бруно Мадригаль мог убежать так, что никто не нашёл бы его, чтобы спросить, умрёт ли его тушканчик или нет (очевидно, что умрёт, но почему-то все забывают о естественных процессах и недолгой жизни местных аналогов хомячков). Ему оставалось только спать, и только сон его спасал. Часто Бруно представлял во снах спокойные, тихие места. Нет, ни в коем случае нельзя сказать, что он не любил людей — ему просто пришлось привыкать к ограниченной жизни без них. Сейчас же он находился в лесу, у берега реки — память легко восстановила образ места, куда Бруно ходил в детстве с сёстрами играть. Журчание воды, пение птиц, шелест листьев на кустах и деревьях — всё это сопровождалось тихим неуверенным голосом извечного «посетителя», и он даже не знал, кто это — даже со счёта Бруно сбился, сколько ему периодически наведывается во снах кто-то, кто говорил с ним, как со старым другом. Наверное, уже лет пять-шесть, а может меньше — кто сказал, что не может быть больше? Бруно и сам не в курсе. — И вовсе не забываю, просто я задумался, — вздохнул Бруно, чуть дёрнувшись на месте. Он сидел на кучке валунов возле кромки воды и, скинув сандалии, мочил ноги в прохладной воде. В Энканто всегда жарко, и здесь его преследовала знакомая духота, которую Бруно, в общем-то, не очень жаловал. Послышался смех — тихий, едва слышимый. Наверное, собеседник потешается над ним, но не так, чтобы до обидного неприятно — если это его подсознание, то можно говорить о самоиронии, да и тяжело обижаться на вероятную галлюцинацию. По доброй воле, да и будь кто способен на телепатию во снах, к нему никто не пришёл бы. — И о чём может задуматься такой широкий ум? — прозвучал ответ. Бруно никогда не удавалось увидеть собеседника, но голос звучал так, будто, поверни провидец голову чуть вбок, он увидел бы лицо. Любопытство иногда проскакивало, и Бруно действительно пытался повернуться, но никого не было поблизости. Спустя какое-то время пришлось прекратить поворачиваться, так и шею свернуть недолго, даже если и во сне. — Синьор Гарсиа расстроился, что в этом году у него не задастся с урожаем из-за жуков, а крыша церкви обвалилась прямо на алтарь, — забормотал, нервно загибая пальцы, Бруно. — Разве ты не предупреждал святого отца, что так и будет? — Ну, я побоялся подходить к святому отцу Матиасу — у него в руке была метла, так что… — Можешь не объяснять дальше, Бруно, но ты же знаешь, что я скажу тебе? Ну, в который раз, как говорю тебе всегда? Галлюцинация продолжает убеждать его каждый раз, что несчастья происходят не из-за Бруно, а из-за воли случая и ошибок прошлого. Провидцу просто досталась незавидная участь предупреждать о проблемах, но почему-то все воспринимают констатацию фактов как проклятье или пожелание. — «Ты не виноват в том, что люди неправильно смотрят на ситуацию», — повторил слово в слово Бруно, закрыв глаза и чуть наклонив голову. Чёрные буйные кудри легли на лоб и закрыли добрую часть лица. — Вот видишь — ты и сам хорошо знаешь это! Почему не веришь тогда? На этот вопрос Бруно попросту не мог дать ответ. Каждый раз, когда он хотел что-то сказать, у него перед глазами представал образ матушки с разочарованным выражением лица. Сразу просыпалось чувство вины. — Я уже привык, — вздохнул Бруно. Казалось, что кто-то дотронулся до его плеча, затем перевёл руку на спину, потом — на шею, а там уже и пальцы зарылись в густые нечёсаные волосы. Прикосновения успокаивали в какой-то степени, но у провидца возникало чувство, не дававшее расслабиться окончательно. Рука незнакома ему, и пальцы казались чужими, но никакой угрозы Бруно не ощущал — его пытались успокоить. — Будь у меня возможность изменить это — ты бы уже улыбался и смотрел на солнечный свет, не прячась во снах. Хотя, надеюсь, я могу позволить себе немного эгоизма — только я могу найти тебя здесь. Голос и ощущение дружеской руки — всё, что помогало Бруно не сойти с ума. Однако же, если это галлюцинации, обман разума, то была ли поддержка настоящей? Может, ему хотелось верить, что кому-то не всё равно? Годы шли — и он всё равно не знал, реальны ли слова утешения или нет. Реален ли тот, кто их произносит? Реален ли тот, кто обнимает его, не показывая собственного лица и не раскрывая себя. Много всего случилось за долгое время — день рождения Мирабель, пророчество, колкие и злые слова со стороны. В какой-то момент Бруно перестал слышать и чувствовать собеседника, словно того больше не существовало. Пару раз он пытался позвать, но как позвать того, чьего имени не знаешь? Сколько ни ворочайся, провидец не мог найти в своих снах этого человека. Видимо, это была галлюцинация, которая пропала вместе со всякой верой в хоть какую-то собственную значимость. Спать Бруно стал тоже совсем по-другому — если прежде он видел сны, то теперь, закрывая глаза каждый раз, он оказывался в тёмном пространстве. Пустом. Ни звуков, ни образов — ни-че-го, но даже в этой пустоте Бруно не мог избежать собственного нервного дыхания, тремора и тревоги. Жизнь спряталась в стыки кирпичей Каситы, а имя Бруно больше с того времени не звучало — табу для семьи и для всего Энканто. Всё для семьи и для деревни, и Бруно казалось, что, вычеркнув своё имя из жизни всех остальных, никаких проблем ни у кого больше не будет. Десять долгих лет Бруно пришлось провести как в бесконечном кошмаре, пока Мирабель не отыскала его по воле случая, и когда же она почти что повторила слова галлюцинации из прошлого, провидец даже почувствовал ностальгию, но флёр воспоминаний об этом был быстро убран. Касита рушилась, причём рушилась она стремительно, и желание вырваться из стен возрастало с каждым горьким словом матушки, звучавшим в сторону Мирабель. Бруно точно знал, что девочка не хотела никакого вреда, и сейчас ей грозила судьба стать таким же изгоем. Страх за племянницу практически пересилил страх снова стать неугодным, неуместным. Стать тем Бруно, которым он боялся быть. Но ему не потребовалось ломать стены, чтобы выбраться из них — Касита обвалилась сама под гнётом семейных распрей. Можно было подумать, что появился новый повод для траура — был потерян ещё один член семьи, сам дом… Нет, обвалившаяся Касита всего лишь вскрыла нарыв, ту самую рану семьи Мадригаль, что необходимо было залечить ещё давно, и возвращение Бруно оказалось одним из лекарств, которое пришлось принять для того, чтобы вернуть всё на круги своя. И всё же что-то не давало покоя. — Дядя Бруно, опять хмуришься, — со слабой, но всё равно тёплой улыбкой подметила Мирабель, усаживаясь рядом с провидцем. Тот снова сидел возле речки, но теперь не во сне, а наяву. — А, что такое? — Ещё было нужно привыкнуть бывать на улице и на солнце, чтобы не дёргаться каждый раз, когда слышит какой-то звук или чью-то речь. — Ты выглядишь совсем удручённо — снова кто-то загрустил из-за пропавшей кошки? — Нет, старушка Матильда всё же послушалась меня и надела на свою любимицу ошейник с ярлычком, — смущённо отозвался провидец, тоже чуть улыбнувшись. Приятно же, когда в твоих словах видят не угрозу, а предостережение и попытку помочь. И всё же Бруно немного помрачнел даже после того, что вспомнил о своей небольшой, но удаче. — Когда я был моложе, я не очень хорошо контролировал дар и всё время пытался как-то… убежать от него, что ли, — заговорил Бруно, уставившись на воду в реке. Ноги чуть мёрзли в ней, но холод был приятен. — Я тогда думал, что лучше бы у меня этого дара не было, но от него нельзя было как-то отказаться, кроме как не использовать. Вдалеке прозвучал крик какой-то птицы. — От дара не убежишь, как и от людей, которые всё пытались добиться от меня предсказания о благополучии и удаче. — Но всё время получалось по-другому? — Мирабель скорее констатировала факт, чем задала вопрос, но на это Бруно лишь вздохнул и даже кивнул. Он сейчас будто волновался перед выступлением на публике, только вот петь не собирался, да и танцевать никто не танцевал. — Да не то слово. Я всё равно делал попытки отгородиться ото всех, чтобы меня не упрашивали пророчить снова, и здесь мне помогал сон. — Что-то по тебе не видно. Сказано это было без какой-либо намеренной иронии, но видели ли вы мешки под глазами Бруно? У Бруно всегда были проблемы с чувством юмора, потому шутки он не понял, а вопросительно посмотрел на племянницу и даже как-то покраснел. — Ой, прости, ха-ха, как-то неловко вышло, — хихикнула Мирабель. Мужчина хорошо понимал, что намеренно эта девочка его обижать уж точно не собиралась, потому пришлось махнуть рукой на шутку и продолжить рассказ о том, что его беспокоило. — Я каждый раз засыпал с мыслью, что во снах никто меня не будет трогать, но я не то ошибся, не то хотел верить, что ошибся. Кто-то появлялся у меня во сне и разговаривал со мной. Знаешь, как будто у меня был друг, но я его не могу увидеть или потрогать. Я даже не знаю имени… — Странно как-то… А голос был женский или мужской? — Не знаю… — И ты вообще ни разу не видел? — Нет. — А этот голос хоть раз говорил что-нибудь, что могло бы выдать его… э-э-э, владельца? Бруно задумался, потому что не мог вспомнить ровным счётом ни одной детали, кроме того, что «галлюцинация» могла отыскать его только во сне. — Сомневаюсь, что это не моя поехавшая крыша, Мирабель, очень сомневаюсь… Теперь, правда, Бруно сомневался уже и в этом утверждении. Учитывая то, что до недавнего времени он даже не был в курсе, что ситуация с разрушенным домом может окончиться достаточно радужно, то и это умозаключение — не больше, чем склонность, потому как сны не могли быть такими, какими их запомнил Бруно. Некоторое время мужчина пытался собраться с мыслями. В конце концов, он возвращался теперь не к воспоминаниям, а к конкретной идее. Сны перестали быть такими до оглушения пустыми, и краски возвращались к образам, которые представали в сознании. Теперь только цель менялась — нужно отыскать «галлюцинацию». Если это и правда шутка подсознания, то он легко сможет призвать её, а если нет — будет понимание, что Бруно обманывался очень долгое время. — Эм, привет! Я не уверен, что знаю твоё имя, но тебя я помню! — неловко заговорил провидец, вертясь во все стороны и пытаясь заметить, изменилось ли чего или нет. Пока без изменений. — Я не знаю, слышишь ли ты меня или нет, но я надеюсь, что всё же да, потому что я хотел поблагодарить тебя. Не имею понятия, кто ты и откуда, а если существуешь на самом деле — как меня нашёл, — или нашла? — но твоя поддержка помогла мне не загнуться прежде, и сейчас я вновь способен говорить с семьёй, и матушка больше не видит во мне позор! А ещё в Энканто перестали кричать, что я приношу только несчастья! Ну, точнее они всё ещё побаиваются, что «Бруно опять беду накличет», но ко мне теперь хотя бы прислушиваются! Поначалу Бруно было тяжело говорить о том, что произошло по итогу, но каждое слово заставляло веру в себя становиться крепче, твёрже. — Может, тебя и нет, но если ты — всего лишь плод фантазии, то тогда я благодарен ему за то, что не позволил сдаться наравне с моей любовью к семье. Повисла тишина, прежде чем Бруно услышал чуть громче прозвучавший шелест листвы в кустах. Там кто-то был. — Тогда не могу не выразить своей радости от нашей с тобой встречи вновь, мой милый Бруно, — прозвучал голос, — хотя я точно могу сказать — я совершенно точно существую в реальности, просто, хах, у меня способность такая, по наследству передалась. — Может, хоть покажешься или назовёшься, чтобы я знал, кому обязан? — Хотелось бы предложить воспользоваться своим даром, чтобы ты сам наверняка смог меня найти, но я помню, что ты не любишь пользоваться своими способностями, так что сдамся на твою милость так. Тело худое, но эта худоба спрятана мужской одеждой — местные девушки или женщины не носят штанов и рубашек, предпочитая юбки и платья. Бледные руки, тонкие длинные пальцы, как у пианистки. Рукава белой рубашки подвёрнуты до сгиба локтя, оголяя тонкую кожу в области вен. Пуговицы расстёгнуты у горла, из-за чего была видна ключица, остро выпиравшая. Сама рубашка заправлена с лёгким выпуском в коричневые штаны, длиной доходившие до середины голени, а ноги босые. Лицо у особы тоже было необычным — глаза большие, но чуть прищуренные, словно солнце слепило её, хотя на лоб была надвинута кепка из коричневой кожи, явно мужская. Из-под головного убора торчали во все стороны тёмно-каштановые волосы, часть которых была связана в низкий хвост. Нос остренький, вздёрнутый, а улыбка перенимала всё внимание — на возрастные морщинки Бруно не обратил внимания вовсе. — А моё имя — Канделария Диас, и я буду ждать момента, когда мы сможем увидеться в реальности, чтобы поговорить по-настоящему, Бруно!