Присвой меня

      Не пошевелиться. Вдох отдавался болью где-то внизу, и я не знал точно, в какой именно части тела. Да и тело-то…       Белый с голубоватым оттенком свет старой лампы, жужжащей, словно противное насекомое, питающееся жизнью пациентов больницы. Мы всё равно обречены умирать, так почему бы не препроводить нас немного пораньше? Палата тоже белая, от стен до потолка, и невероятно чистая. Стерильная — сюда попросту запрещено вносить грязь, а все малейшие намёки на неё уничтожаются раньше, чем могли бы попасть мне или моим соседям в организм.       У меня было всего двое безмолвных друзей, одному из которых уже за семьдесят — он здесь, чтобы отойти на тот свет, но врачи почему-то поддерживали уже угасающую жизнь в уставшем теле. И второй… Я с трудом мог разглядеть его, поскольку голова поворачивалась едва-едва, но это явно мужчина средних лет, и словно бы достаточно состоятельный, но почему-то он тоже оказался в общей палате, рядом с обездоленными, за которых некому заплатить.       Мои руки проткнули катетерами, которые проводами-трубками связывали меня с машиной, обеспечивающей моё существование. Да и не только моё… Всех нас. — Доброе утро! — медсестра в скафандре приблизилась сначала к старику, неторопливо занимаясь ежедневным обрядом сложных процедур по поддержанию жизни в этом теле.       Сил отвечать у меня не было.       Даже когда она приблизилась ко мне, проводя махинации с жидкостями, которые уже словно бы наполняли моё тело вместо крови, я мог лишь провожать движения её рук глазами. — Не спите? — она погладила мои пальцы, зафиксированные на месте, как и руки целиком. — Всё в порядке, не волнуйтесь, можете отдыхать. Мы здесь за всем присмотрим.       Конечно…       Я прекрасно знал, что родители оставили меня здесь с надеждой больше никогда не вернуться, потому персонал и был так вежлив — совершеннолетние «отказники» вряд ли когда-нибудь смогут вернуться в общество. Не только потому, что больны и некому платить за дорогостоящие лекарства, — когда проводишь большую часть жизни во сне, никак не контактируя с окружающим миром, даже если тебя внезапно выпишут, снаружи будут ждать лишь пустота и разочарование.       И потому нам оставался лишь сон. Забвение. Никто не говорил об этом вслух, но я отлично знал: как только внесённые за мою жизнь средства закончатся, меня отключат. Нет, никто не позволит тяжело больному мучиться и страдать от боли; родители заранее подписали согласие на безболезненную смерть через инъекцию.       А что потом? Вскоре, вероятно, я это узнаю наверняка.

***

      Я всегда отличался живым воображением, но теперь, когда моя реальная жизнь оскудела до того, что в ней не осталось даже разговоров с окружающими людьми, сны начали становится ярче. А однажды я проснулся и понял, что полностью могу контролировать себя. Своё тело. Руки, ноги — не как в тоскливом мире больницы, по эту сторону я действительно мог жить, а не существовать на привязи к источнику энергии.       Сегодня в мире снов было темно и пусто.       Моё привычное тело в больничной пижаме находилось на небольшом островке света посреди безграничной темноты. Мне было бы тоскливо находиться здесь, если бы не один фактор… Одно живое существо, которое, кто знает, как оказалось здесь, в моём сознании, если я всё ещё находился внутри своей головы. — Привет, — серьёзная и собранная девушка в школьной форме. В её образе всё было идеально, включая аккуратно выглаженную юбку, собранные в косы длинные волосы, кожаный портфель. — Привет, — я встал, выпрямившись. — Давно не виделись… — Прости, много дел было. Ты же знаешь, — она улыбнулась, наклонилась, устроив портфель у себя на коленях и чуть поспешно справляясь с застёжками. — Я принесла для тебя кое-что новое.       На мгновение закрыв глаза, спустя секунды я увидел перед собой уже не бездонную черноту космоса. Теперь мы стояли на оживлённой площади. Высокая башня с часами, деловитое здание, напоминающее дворец, и целые толпы людей, снующие туда-сюда.       Было немного шумно, но я всё равно с удовольствием затаил дыхание, прислушиваясь к ритму города. — Ты была там? — я уже знал, что близко подходить нельзя, иначе иллюзия развеется, распадётся.       До мелочей моя подруга умела воссоздавать только то, что видела постоянно, ежедневно… Так я побывал у неё дома, осмотрев все комнаты до одной, прошёлся по улицам её родных мест, оказался на расположенном неподалёку поле, усыпанном снегом.       Я не знал, откуда у моей постоянной гостьи появилась такая сила или откуда пришла она сама: когда я задавал подобные вопросы, девушка замолкала или и вовсе исчезала, и отчего-то мне казалось, что происходило это отнюдь не по её воле.       Дело в том, что я и сам, стоило попытаться раскрыть правду, оказался взаперти в черноте, словно некто свыше запретил мне высовывать нос во внешний мир или же рассказывать незнакомке, как можно встретиться со мной там, по другую сторону. — Не была, но скоро поеду, — она улыбнулась, протягивая мне ладонь.       Я кивнул, подошёл ближе и осторожно взял её пальцы в свои. Забытое ощущение прикосновений заставило меня смутиться, но руку я не выпустил — чёрта с два. Глупо было отпускать добычу, не освежевав её… (И откуда во мне такие сравнения?) — Мне бы тоже хотелось там побывать, — искренне выдохнул я. — Тогда, может, увидимся? — она смотрела на меня немного растерянно и смущённо, и я знал, каким трудом дался ей вопрос, который бы «позволила» наша сеть для общения.       Странная теплота в груди, но и ощущение разочарования, ведь на деле я никогда не смогу увидеться с ней. Моё физическое состояние попросту не позволит ничего подобного. — Я не смогу, — осторожно притягивая её ближе и прижимая к себе, пока у нас ещё были эти мгновения, я шепнул, — поищи воспоминания с больницами. Я тебе покажу.

***

      И снова боль. О да, я ощущал её, несмотря на все лекарства и обезболивающие, которыми меня пичкали. У меня не было ни мгновения на размышления не только потому, что жутко хотелось спать, но и из-за зудящей, колющей и режущей боли, которая была то в руках, то в ногах, то вертелась в районе позвоночника.       Говорить было не с кем и не о чём. Да и какая разница? Благодаря симптомам я уже знал, что умираю, оставалось лишь дождаться мгновения, когда тело окончательно придёт в негодность.       Хотелось верить, что после этого я смогу вечно висеть в вечности вместе с незнакомкой, приносящей сны, но я и сам отлично знал, что ничего подобного не случится: сны для живых, мертвецы существуют в ином пространстве, для них никто не станет создавать волшебные миры.       Переступлю грань — больше никогда её не увижу.       И, может, именно поэтому я продолжал так упорно цепляться за свою жизнь и наполовину ушедшее на тот свет сознание?

***

      Мы сидели в парке. Это было не её воспоминание — мир сам по себе порой преображался, меняя форму. Быть может, это следовало связать с тем, что моё физическое состояние постепенно ухудшалось, и вскоре чернота пространства, в котором обитал мой разум, растворится, освободив место для кого-то другого.       Лавочка была деревянной, пахнущей краской, словно недавно прошёл субботник, одета моя подруга была чересчур легко… Да я и сам выглядел так, как будто весна только-только наступила.       Длинные волосы — почему-то в своей памяти я отразился именно таким, и школьная форма, кардинально отличающаяся от той, которую надевала она. Мы словно были из разного времени, разных миров или кто-то из нас и вовсе не существовал, но в те мгновения, когда я мог коснуться её пальцев (пусть и не совсем настоящих), я знал, что могу достичь своей невообразимой мечты. — Я принесла то, что ты просил, — выдохнула она скороговоркой, подобно героине какого-нибудь детективного фильма. — Здесь…       Щёлкнула застёжка портфеля.       Мы всё сидели на лавочке, но теперь перед нами был незнакомый двор позади одной из больниц моего города. Казалось, я даже бывал в ней, но давно, когда ещё мог передвигаться самостоятельно, когда моё «лечение» ещё не достигло последней стадии, уже не поддающейся человеческому вмешательству. Они могли только поддерживать мою жизнь с помощью препаратов и машин… И родители согласились превратить меня в овоща ради каких-то двух-трёх лет существования.       И пусть, так ведь? — Близко, — шепнул я, наклонившись к её шее и прижимая к себе тело девушки так крепко, чтобы никакой защитный механизм не смог нас разлучить. — Дай я…       Обычно мне не позволялось ничего подобного, но в этот раз, словно бы соглашаясь с моим безвыходным положением, я смог изменить картинку, показывая знакомый до боли серый дворик.       В этом заведении не было прекрасного зелёного сада, поскольку больные сплошь и рядом — всего лишь тела на государственном обеспечении; редкие посетители являлись лишь для того, чтобы оформить наследство, закрыть расследование или попрощаться. Некоторые оплачивали счёт за кремацию и не приходили никогда. Таких я застал шестерых или семерых — изначально я лежал в большой общей палате. Тогда я мог передвигаться, говорить и даже что-то писал, когда выпадала возможность, пусть непослушные пальцы и не желали держать карандаш.       Остальные были совсем уж плохи.       Мы почти не говорили — находящиеся при смерти ищут тепла, близких, друзей, а я не подходил ни под одну из категорий хотя бы потому, что до ужаса боялся умирающих. Мне казалось, если коснусь — смерть обязательно настигнет и меня тоже. А я в те спокойные деньки думал, что бессмертен, что вскоре меня выпишут и для меня снова наступит весна. Я даже планировал заново подать документы в университет…       Хуже стало резко, с первым потеплением. Малочисленные выжившие провожали меня тоскливыми молчаливыми взглядами, когда троица медсестёр катили металлическую кровать в другое отделение. Тогда я тоже ещё надеялся. — Мне прийти… туда? — девушка крепко сжала мою ладонь.       Я не знал.       Отчего-то идея показать ей правду была мне как никогда близка, однако теперь, когда мы находились в сантиметрах от истины, я боялся сказать последнее «да». Не только потому, что мы всё равно не сможем поговорить там, в реальности. Возможно, я до ужаса боялся, что не существую я, а не она, что моя жизнь была даже не прожита зря, — попросту выдумана и описана кем-то более талантливым, чем я сам. — Я провожу здесь много времени, — выдохнул я, отпуская её. Уклончивый ответ был лучшим решением; пусть считает, что я врач, практикант или кто угодно, но не запертый в четырёх стенах и сходящий с ума пациент. Так ведь было бы лучше? — Хорошо, — она поднялась. — Я приду и покажу тебе то, что мы не успели увидеть, ладно? Надеюсь, не разминёмся.       Мне было страшно отпускать её. Хотелось сжать её плечи и умолять остаться со мной до тех пор, пока я окончательно не исчезну, растворившись в темноте, но я уже знал, что не могу поступить настолько эгоистично.       Если она останется до конца, ей тоже придётся исчезнуть.

***

      Я не считал дни. Мой мир окончательно растворился в моём полубезумном беспамятстве: я то погружался в лёгкую полудрёму, то снова просыпался, чтобы услышать тихий звук размеренной работы аппарата, который поддерживал во мне остатки жизни… Странно было даже задумываться о том, что с этой машиной меня связывало больше совместных воспоминаний, нежели с любым человеческим существом. Как будто механизм заменил мне друзей, семью и все прочие взаимодействия с обществом.       Но так ведь и было?       Медработники не в счёт — я для них был подобен мебели, не больше и не меньше, чем, скажем, платяной шкаф. Они протирают пыль на сверкающих в свете лампы полках, с тоской посматривают на расшатанные болты, но не пытаются поговорить с ним, поскольку для них шкаф по определению предмет интерьера. Очевидно же? — Держись, — тихий, вкрадчивый голос, но я знаю, что он мужской, а не женский, что моей прекрасной иллюзии не существует, а я лишь попусту трачу время, если надеюсь, что она придёт и спасёт меня.       Можно было бы потратить последние силы на отрицание — демонстративно покачать головой и отойти в иной мир бесконечно правым победителем, но… для чего? Я давно перестал нуждаться в тех человеческих мелочах, которые раньше так меня беспокоили.       Вот если бы она пришла…

***

      Оказалось, я ещё способен держаться в мире грёз. Я не помнил, когда именно провалился в сон или забытье, но факт оставался фактом: в очередной раз я стоял среди темноты на освещённой поляне, хотя в действительности должен был крепко спать.       Усталость.       Я представил себе, каким было бы это чувство, вынуждающее меня даже по эту сторону провалиться в сон или хотя бы не мучить не существующее тело движениями, и мир окрасился в серый. Многоэтажки вылезли из-под асфальта, словно грибы, небо накрыли мрачные дождевые тучи, однако не было в них ни капельки влаги, которую они хотели бы пролить на тоскливо замерший в пустоте город.       Здесь не было ни людей, ни машин, только здания, одинокие, безликие. Построенные кем-то в случайном порыве вдохновения, а затем оставленные на произвол судьбы. Да какое кому дело? — Не уходи, — она появилась из ниоткуда и с разбегу обняла меня. — Послушай, пожалуйста, делай, что хочешь, только не уходи, не уходи, не уходи…       Я выдохнул.       Прикосновения заставили меня замереть, прислушаться к себе и тому, что звучало в моей душе, уже не желающей бороться за какие-то крохи мгновений в реальном мире. Разве не прекрасно перестать существовать вот так, не ощущая собственного тела? — Я уже не могу остаться, — я погладил её по волосам, надеясь, что надолго запомню это приятное чувство. По крайней мере, хотелось бы, чтобы оно осталось в памяти до тех пор, пока я ещё буду жив. — Ты врёшь! — она сжала мою руку так крепко, что на запястье, вероятно, остались следы. — Ты не можешь просто уйти сейчас, когда мы ещё не встретились, когда ничего ещё не закончилось, когда…       Я не знал, что ответить.       Там, где я существовал, моё тело уже едва держалось, и то — усилиями какого-то безликого врача, имени которого я, вероятнее всего, так никогда и не узнаю. И клянусь, я готов был оставить всё, как есть. Пусть катится к чёрту весь тот мир, в котором я встретил действительно подходящего мне человека только в момент, когда оказался на волоске от гибели.       Чёртова всемирная несправедливость!       Я хотел любить её так сильно, как она этого заслуживала, поскольку она была просто лучиком солнечного света в моей бесконечной тьме. Ей ничего не стоило помочь мне. Казалось, любую прихоть она была способна исполнить в какие-то мгновения, а ещё я порой не мог насмотреться на то, как она выполняет какие-то очень простые и банальные для всех вокруг вещи, поскольку с её подходом к делу выходило всегда… идеально.       Мне хотелось быть с ней каждую секунду отведённого мне времени. Я бы посвящал ей стихи, песни — целые книги, если бы когда-нибудь мне удалось написать хоть одну; я бы подарил ей выдуманный мир, где она стала бы не главной героиней (поскольку те вечно мечутся в поисках неизвестно чего, а ещё множество раз страдают по пути), а повелительницей бесконечной вселенной.       И почему мы встретились только теперь, когда в реальном мире я уже не мог пошевелить даже пальцем? — У меня правда нет ни секунды, — я взял обе её ладони в свои руки и крепко стиснул, стараясь не отводить взгляд от её почти что мокрых от слёз разочарованных глаз. — Послушай, я всё время хотел сказать тебе… Спасибо. Ты приходила каждый день, хоть порой я ужасно к тебе относился, но ты снова и снова приносила портфель со снами, чтобы мы в молчании могли посмотреть на образы, запечатлённые твоей памятью. И ты всегда выбирала то, чего хотел я. Не знаю, как тебе удавалось так ловко проворачивать всё подобным образом, но… Спасибо за это. Я помню каждую, даже самую маленькую и незначительную деталь наших с тобой бесед. Мы ведь сначала говорили обо всём и ни о чём одновременно, и только немного позже смогли довериться друг другу, раскрыться… Ты — единственная, кому я могу доверить всего себя. Мои тайны, невысказанные чувства, потаённые желания — если бы кто-то хотел собрать на меня компромат, ему бы следовало просто связаться с тобой. Ты просто… Всё. Буквально. Я не могу жить без тебя, а когда оказываюсь там, по ту сторону, то постоянно думаю о тебе; о том, что скажу или чем мы займёмся при встрече. И прости, я знаю, что я отнюдь не идеален и абсолютно не вписываюсь… Но спасибо тебе за то, что каждое мгновение ты принимаешь меня именно таким, какой я есть. Настоящим. Без масок, лжи, притворства, лицемерия — у нас с тобой словно идиллия, и я знаю, что она нерушима подобно скале. Ты спасла меня. Ты подарила мне возможность снова жить и дышать, и я от всей души благодарен тебе за это. И раз уж мне не предоставили выбора, то я обязательно проживу остаток своей жизни так, чтобы мы все оставшиеся мне мгновения были вместе. Я люблю тебя, но как мало одного «люблю», чтобы высказать всё то, что у нас с тобой… Что между мной и тобой могло бы быть. — Перестань, — она схватила меня за шиворот. — Ты слышишь? Перестань! Я не хочу тебя слушать, не говори всё это, если собираешься уходить, потому что, чёрт возьми, я вообще-то тоже не смогу без тебя!       Я кивнул: — Прости.

***

      Сон оборвался с той же внезапностью, с которой начался. Я снова был в реальности, подключённый к аппаратам… Надо мной стоял человек в халате, но без дополнительной защиты — видимо, меня переместили в обычную палату, лишив части трубок и последнего шанса поверить в то, что я выживу. — Вы проснулись? — доктор присел на табурет рядом с моей постелью.       Я не ответил, невольно осматриваясь.       Руки, ноги… Меня не лишили ничего важного, кроме десятка трубок, и сейчас я мог — очень осторожно и с громадными усилиями — едва приподнять руку, оторвав её от кровати, где она была словно приклеена долгое-долгое время. — Сколько мне осталось? — я опустил руку и закрыл глаза. — Почему же так пессимистично? — меня похлопали по лицу, вынуждая прилагать усилия и смотреть на врача. — Вам оплатили операцию. Она прошла успешно, и если с восстановлением проблем не возникнет, мы Вас выпишем.       Я удивлённо моргнул.       Мне ведь говорили, что ничего здесь не поделаешь, что я просто доживаю свои дни без надежды на что-либо большее, так какого чёрта… Видимо, даже умереть мне не было позволено. — Вы же не шутите? — я очень осторожно снова поднял руку, пытаясь понять, изменилось ли что-нибудь в моих ощущениях. — Он не шутит. Спасибо, доктор, Вы можете идти, дальше я разберусь.       Этот голос я узнал бы из тысячи. Да, я знал, кто его обладательница, ещё до того, как она закончила произносить эту фразу, но, к сожалению, не мог при виде неё подскочить на ноги и броситься навстречу. Только поднять голову.       По эту сторону она выглядела старше.       Не школьница, с головой бросающаяся на проекты и бегущая воплощать мечты, — спокойное, серьёзное и очень взрослое лицо. Строгий костюм, который, вероятно, стоил целое состояние, убранные назад волосы. Это всё ещё была та самая девушка, но теперь она казалась даже старше меня самого.       По крайней мере, в реальности она уж точно успела пожить подольше. — Давно не виделись, — её ладонь пригладила мои короткие, остриженные уже в больнице, волосы. — Я бы всё равно тебя узнала, понял? Даже если бы ты был стариканом. И как бы ты ни хотел сбежать, я бы всё равно заставила тебя цепляться за жизнь.       Её слова звучали подобно угрозе, и я неловко улыбнулся в ответ. Мне уже приходилось видеть, как моя милая подруга порой борется за то, что ей действительно дорого, и, видимо… Я был из числа этих вещей. — Прости, — прошептал я, поскольку на большее моего голоса уже не хватило. — Это ты прости меня, что не пришла раньше, — она осторожно обняла меня, прижимая к себе. Даже такого, утыканного трубками, беспомощного, брошенного всеми на произвол судьбы… Своими силами она тянула меня наверх.       Куда-то к поверхности, в небо, в его чистую и холодную пустоту. — А теперь поспи, — она отодвинулась, но всё ещё не отрывала от меня взгляда. Да я и сам не мог не смотреть на неё, затаив дыхание: на деле я был уверен, что тот мир за гранью — сон, бред умирающего или нечто подобное.       Хотя, быть может, я и сейчас сладко сплю, подключённый к аппаратам, где-то в настоящем мире? — Не уходи, — я осторожно взял её за руку, не позволив отойти к двери. — А ты как всегда, — выдохнула она, придвигая табурет и опускаясь на него. — Я ведь не исчезну только потому, что выйду за дверь. — Кто знает… — пробормотал я, уже проваливаясь в тёплую бессознательную полудрёму.       Но я отлично слышал, как она хмыкнула и сказала: — Обещаю, что никуда не уйду. И тебе не позволю это сделать.