Коллективное бессознательное

— Ну так что, берёшь? — нетерпеливо уточняет Фиск, торговец, пронзая насквозь взглядом тёмных глаз. Его смуглое лицо хмурится, губы плотно сжаты. Рукоять ложится в ладонь безупречно. Рука словно заточена под оружие… …которое покупать нет желания — отнюдь не потому, что оно должно принадлежать другому человеку. И даже не потому, что Фиск назвал сумму, превышающую количество кусков руды, вверенной Уистлером — не без угроз отыскать и закопать живьём в землю, если придёт в голову её присвоить. «Здесь, под Барьером, все друг друга знают, в том числе и в соседних лагерях», — намекнул он, что наказание непременно последует. Блеск каменьев, которыми украшено навершие, слепит и раздражает. На солнце должно сверкать только лезвие меча — и ничто кроме. Мешочек с рудой приятно оттягивает пояс. Свободной рукой приходится придерживать его, чтобы никто не срезал. Можно попытаться поторговаться, но другие слова вырываются сами: — Когда я просил что-то особенное, я не имел в виду бабские блестяшки. Меч перекочёвывает назад к Фиску, и тот довольно улыбается: — Рад, что ты парень что надо, а не жополиз Уистлера. Чтобы поверить, будто ты, безоружный и во рванье, способен купить новенький дорогой меч, надо быть конченным дурнем. — Понизив тон, тот добавляет: — Кое-что я тебе подберу, если ты не ссыкло. Согласен? Фиска не интересует — или он делает вид, что его не интересует, — откуда у парня во рванье столько руды, что хватает не только на короткий меч, но и ножны для него, копчёный окорок и бутыль пива. Глаза радостно сверкают, на губах — полуулыбка. Да и бросить на прощание: «Приятно с тобой иметь дело», — он может в надежде, что покупатель, который не торгуется, вернётся к нему. Оружие на поясе хотя и придаёт чувство защищённости, но и усиливает ощущение себя голым. Меч не защитит ни от пущенной в спину стрелы, ни от клинка, подло воткнутого в спину. О доспехах, даже простых, мечтать нечего. Когда окорок насыщает брюхо, а пиво утоляет жажду, приходится двигаться дальше, чтобы, чего доброго, кто-нибудь не доложил Уистлеру, что на его руду куплено отнюдь не то, что он просил. Следовало сделать это раньше, а не торчать в месте, где торгуют и где скапливаются люди. Один тип всё-таки пристал, благо не Уистлер и даже не вездесущий, надоедливый до одури Мад. Лысый тип не только приковывает чужое внимание, но и обращает его на себя татуированным лицом и выделяющейся на фоне красного блёклостью. — Недавно здесь, — выдаёт он. Его голос сипит. Уж не от дыма ли косяка, который курит? Взгляд не блуждает с головы до ног, а нацелен прямо в глаза — и даже в душу. — И что? — напрашивается сам собой вопрос. — Я-то это не скрываю. — А то, что новеньким приходится искать место под Барьером, и далеко не всегда эти места удачные. — Он курит дурь — и несёт совершеннейшую дурь. — У тебя есть, что предложить? — Спящему всегда нужны верные последователи. Дальнейшие слова о том, почему в лагере на болотах лучше, чем здесь, не воспринимаются радостно — и отнюдь не потому, что слушать кваканье лягушек и кашлять из-за вечной сырости не прельщает. Мало — просто поселиться в Болотном лагере. Придётся подстраиваться под окружение, и мыслить, как остальные, и тем самым — напитывать могущество того, кого они породили ярой верой. — Подумаю над твоим предложением, — приходится уклончиво ответить, потому что для твёрдого «Нет» не пришло время. «Болотный придурок», к счастью, неназойлив и, бросив: «Как знаешь, но ты всегда можешь передумать», — удаляется, оставив после себя запах болотной травы и мысли, которые вертятся в голове роем и вынуждают теребить бородку, требуя упорядочить их. Теперь путь чист. Теперь можно чем-нибудь заняться, например, поискать мясных жуков. Помойка недалеко, её вонь красноречивее любых слов. Или пойти пособирать адские грибы. Плевать, впрочем, куда и зачем идти. Главное — не стоять на месте, не притягивать неприятности, слушая злобное: — Дашь пройти, или мне вбить это в твою тупую башку?! Приходится отойти в сторону. Обогнавший человек, как и многие в этом лагере, угрожал на полном серьёзе. Широкие плечи и крупные кулаки дают понять, что набить морду ему что муху прибить. Нетрудно представить их рой у помойки, неподалёку от которой скапливаются насекомые, а не люди. Во всяком случае у южных ворот нет того столпотворения, как у северных. Стражники у входа в Старый лагерь, один из которых, ожидаемо, пучит глаза, а ещё два типа сидят у костерка близ одной из хижин. От сковородки идёт дым и скворчат шматки мяса. Один из болтунов бросает мимолётный взгляд и, потеряв интерес, возвращается к разговору с приятелем. Он, может, и потерял интерес… …а вот к нему интерес возрастает — уж слишком необычно для этого места выглядят сшитые из шкур доспехи и синий шейный платок, повязанный вокруг шеи. Болтающийся на груди амулет подтверждает догадку, кем является этот тип. Отчего-то что-то — или кто-то — отыскивается, когда путь лежит к иной цели. Если сознание направляет в одну сторону, подсознание толкает в другую. Разговор резко стих, приходится прочувствовать на собственной шкуре, как взгляд глубоко посаженных глаз пронзает насквозь. Любопытных здесь не любят — и в Новом лагере, судя по недобро поджатым губам, тоже, — но урок раз за разом забывается. Придётся выкручиваться, а для этого — подойти и как на духу выложить, что надо. Ещё один из усвоенных уроков — здесь не любят тратить время на приветствия, а ценят переходы сразу к делу, и бессознательно найденный собеседник тому не исключение. В ответ на брошенное ему имя он выдаёт: — Я уже не один год Мордраг. Что ещё? — А то, что кое-кто точит на тебя зуб. — Да-а? Назови хоть одного человека, на которого никто не точит зуб. Хочу поглядеть на такое чудо! — Мордраг пятернёй прилизывает русые волосы. — Приятель, усеки раз и навсегда: тут таких нет. Неоткуда им взяться. Сам-то перешёл кому-то дорогу, раз оказался здесь. Не говори, что это не так. Именно — не так, но Мордрагу подробностей лучше не знать. Никому их лучше не знать, кроме того, кто призвал. Только, как выяснилось, до него добраться более чем непросто. Время от времени рождается надежда связаться хоть с кем-то из магов, но и та вскоре сыплется как песок сквозь пальцы — уж слишком нелюбезен их гонец, чьи глазки бегают, оценивают меч на поясе, слишком дешёвый, чтобы представлять какую бы то ни было ценность. — В общем-то да, — приходится согласиться, чтобы по-прежнему остаться в глазах Мордрага таким же, как прочие обитатели колонии. — Но… Приходится намеренно оборвать речь на важном и немигающе глядеть, хотя в глазах резь. Мордрагу следует дать понять, что для лично для него есть новости. Сработало: он, бросив приятелю: «Перекинусь парой словечек», — поднимается. Встав близко-близко, он складывает руки на груди, и замирает в ожидании, исподлобья глядя и даже не торопя. — Кое-кто открыто убивать тебя не станет, а вот подослать того, кого маги не знают, перерезать сзади глотку или воткнуть меч в спину, может, — приходится заговорить. — Дай-ка угадаю: этот сукин сын — Торус, а тот, кого он подослал, — Мордраг растягивает тонкие губы в улыбке, — ты. Понимаю его ход мыслей: тебя пустить в расход не жалко, если что-то пойдёт не так — или даже так. Его намёк не понял бы только совершеннейший дурак. Неудивительно, что Торус решил убить двух кротокрысов за раз: и от поганого вора избавиться чужими руками, и от лишнего рта, чьё имя даже в списках заключённых не значилось. Уходить ни с чем ой как не хочется, приходится соображать, что бы такое ответить, чтобы удержать подле себя Мордрага. — Но ты же понимаешь: если я уйду не солоно хлебавши, придёт кто-то другой, кому надо выслужиться, — приходит на ум довольно споро. — То есть тебе выслуживаться не надо… — Мордраг почёсывает тяжёлый подбородок. Он по-прежнему пристально смотрит, точнее, ощупывает взглядом. — Надо, — даже лгать не приходится, — но не здесь. — Хм-м!.. — В этот раз в глубоко посаженных глазах Мордрага не мелькает насмешка. Они даже бегать перестали, а взгляд устремился в одну точку, но не в лицо, а куда-то мимо. Между бровями пролегла вертикальная морщина. — То есть ты хочешь к нам. Я правильно тебя понимаю? — Именно. — Тебя здесь что-то держит? Слишком много вопросов, кажущихся ненужными, но только на первый взгляд. Мордраг прощупывает собеседника, но не руками. Их-то он как раз таки сложил на груди, но ощущение, будто шарит по карманам, не из приятных. — Нет, — снова приходится на ходу придумать ответ, — но я новенький, а картой обзавестись не успел. Зато успел разжиться мечом и даже не замарать лезвие кровью. Взгляд Мордрага, брошенный на висевшее на поясе оружие, красноречивее любых слов. — И ты думаешь, что пригодишься нам. Над этим поразмышлять нет времени. В Новом лагере одно жульё, вспоминается рассказ, и, если судить по Мордрагу с его хитрющей рожей, это правда, и придётся подстраиваться под тамошних обитателей. — Конечно, — вырывается фырканье. Благо Мордраг не требует подробностей такого рвения. Почему, выяснять не хочется. Выбалтывать о намерении связаться с магами с ним хочется делиться ещё меньше — гонцам хорошо платят, и он знает это как никто другой. — А знаешь, пошли! — неожиданно бросает он, усмехаясь краешком рта. — Ты прав. Товар я продал. Люблю, конечно, мозолить глаза недругам, но меру знать надо, иначе Торус в следующий раз решит пустить в расход того, кто готов нализывать ему жопу до блеска, чтобы постелиться ковриком под ногами Гомеза. Лёд тронулся. А может, крепость пала, и даже штурмом её брать не пришлось. Осталась надежда, что Мордраг окажется разговорчивым и поведает о Новом лагере и его обитателях до того, как удастся добраться до цели.