Allez, я все могу

Маши уже давно нет, но эхо ее слов всегда сопровождает Ивана Максимовича, а также улыбка, ямочки на щеках и голос ее мягкий. Молодой, глупый был Поддубный, когда ее повстречал, хотел жениться. Отец его тогда все испортил, сказал, что не только не даст своего благословения, но и проклянет, а при встрече оглоблю о хребет переломит. Слово запорожского казака — кремень. Иван хотел наперекор идти родителю, разозлившись, но Маша тогда осторожно его за плечи взяла, сказала тихо: «Я тебя люблю, но семьи лишать не хочу. Не прощу себе потом». Когда разбилась Маша на трапеции, себя не чувствовал Иван. Целую ночь рядом с госпиталем с мертвым ее телом на руках просидел. Никогда в жизни еще таким раздавленным не был. Поверить не мог, что нет больше ямочек на щеках, улыбки и нежных объятий. Не мог плакать; Маша никогда не плакала, потому и он не плакал. Вспоминались ему уже позже дни, когда проиграл этому лягушатнику Раулю де Буше, что прованским маслом себя натер и уходил от захватов. Не мог Поддубный на мире кругом сосредоточиться, так и смотрел в одну точку, никого вокруг себя не слыша. Граф Корсаков и князь Друбич тогда его в психиатрическую лечебницу определили, так Маша к нему пришла, сидела с ним пять часов подряд, в руки ему трость его пудовую давала и все повторяла: «Аллез, Ваня, аллез, я все могу». Увела она его из обители психов в тот же день, под удивленные взгляды его менеджеров, что уже крест на нем поставить решили. Грустно Ивану, но сквозь грусть эту пробивается улыбка. Рядом с ним Маша по-прежнему, когда трудно и тяжело ему так, что волком выть хочется. После ее гибели он сразу к семье своей поехал, что приняла его с распростертыми объятиями. Отец махнул рукой на свое давнее обещание, мама расцеловала. Ком в горле у Ивана встает, понимает он, права была Маша, когда венчаться с ним не захотела. Девушка из хорошей семьи, почти что белая кость, умнее его на голову, золотце… Не хочет он к спорту возвращаться, долгое время отцу по хозяйству помогает и с братьями своими дела былые вспоминает, а по вечерам отходит ото всех, смотрит вдаль и видятся ему легкие пируэты Маши на трапеции. И душе вроде как легче… Сам отец, когда идут они в приезжий цирк, просит его против борца выступить. Не хочет поначалу Иван, все в нем прячется, когда о борьбе думает, но выходят к нему артисты, поприветствовать, узнав в нем знаменитого Русского Медведя. И видится ему среди них лицо Маши, что и в этот раз улыбается, говоря: «Аллез, Ваня, ты все можешь». Окунается вновь Поддубный в спорт, стараясь выбирать честные поединки. Так прошли долгие и долгие годы. В Америке Ивану Максимовичу не нравилось, кругом одни деловые люди, на которых тошно смотреть. Совсем взрослый теперь Иван, даже седина украшает вихры, но под кожей все тот же честный и почти наивный парень, что лишних слов не произносит. Напоминает ему его нынешний менеджер директора цирка Твердохлебова, что не очень-то хотел отпускать Машу, только балакает по-аглицки. Вспоминается Ивану, как он в рот ему тот контракт губительный засовывал и вроде становится легче, а рядом словно Маша его под руку держит и подмигивает: «Аллез, Ваня». Терпит Иван долго чужую для него страну, но терпению его конец приходит. Выступать ему нравится, а вот делать деньги ради бизнеса — нет. Сразу говорит он своим американским товарищам, что уедет. Денег у него, как он понял, предостаточно. И тут он узнает про депозит, в банке ему дают отворот-поворот, говоря, что деньги он может забрать только в определенный день, который будет через два года. Первый его разговор с Машей в памяти всплывает: «Ну, нельзя же подписывать, не прочитав. Вы наивны как дитя, Иван». Вздыхает печально в его памяти Маша, а после руки на плечи кладет, успокаивая. Иван же, гнев подавляя и кляня себя за наивность, собирает все свои награды и несет жиду в ломбард. Уже стоя на корабле, Иван всматривается вдаль. Помогли ему собрать деньги на билет не его заслуги в спорте, а добрые люди, которые его в лицо знали. Обещал он Маше в самом начале, когда бежать из цирка предлагал, что заработает. Заработал, деньги теперь для потомков лежат. Только вот пустое это все, ненужное. Вспоминает он аккуратное личико мадмуазель Мими, своей Маши, что в воздухе зависала как перышко и легкая тоска его берет. Гордилась бы? Весь мир объездил, все повидал, да только удовлетворения от этого нет. Может, потому что нет уже давно Маши, глаз ее ясных и голоса нежного, ее санитарка забрала, сказав: «Сынок, ты ей больно делаешь, отпусти». Думает Иван по приезде, что опять на родину поедет, к своим, те всегда примут. — Аллез, Маша, аллез, я все могу, — тихо произносит в пустоту Иван. Знает, что не сдастся. Против одного — дерись, против сотни — дерись, как говорил отец. Закрывает он глаза и вспоминает улыбку Маши, та его всегда поддерживала, какая бы беда ни надвигалась. И он улыбается в ответ.