Она идёт

      Она идёт.       Дорога эта не имеет исхода и не имеет конца. Только направление. Направление, установленное кем-то другим и ни разу не подвергавшееся сомнению. Так можно сказать про каждого бредущего здесь. Бредущего под лучами палящего солнца, дающего энергию и силы.       Вечно голодные. Вечно ищущие. Поедающие.       Она идёт вместе с ними, но она не такая как они. Она всё время улыбается, но в этой уродливой гримасе на её лице нет ничего радостного. От взгляда на эту широченную, словно бы зафиксированную стальными штырями улыбку сводит скулы и крутит в животе. На этом лице запечатлена чистая агония.       Она идёт. И не может перестать улыбаться.       Идёт, не считая шагов, не отмеряя километров. Не сверяясь с указателями. Не следя за сменой суток, недель и времён года. Она идёт. И лишь в пути этом её предназначение.       У них нет прошлого и уж тем более — нет будущего. Они — изгнанные, проклятые. Наказанные. Всё, что им уготовано, — бесконечное и бессмысленное движение. Движение, не ими начатое. Движение, что будет не ими и законченно.       Она идёт. И яркое солнце, ведущее своих нагих уродливых детей вперёд, отражается в этих огромных пустых глазах.       «Дина».       Это имя бродит бессмысленным эхом внутри головы. Она не знает этого имени. Не узнаёт его. Возможно, так когда-то звали её саму. А может — её дочь или мать. Возможно, так звали какую-нибудь королеву, перед которой распластывались на земле, прося милостыни и протягивая скрюченные тяжкой работой руки.       «Дина, Дина, Дина…»       Она идёт. И у неё нет имени.       «Я обязательно тебя разыщу…»       Кто-то дал такую клятву. Может, она сама. Может, кто-то другой. Обещание отнятому ребёнку. Покинутому мужу. Щенку, которого пришлось бросить под мостом из-за запрета родителей.       Эта клятва сильна, и дать её мог лишь человек искренне любящий и верящий в собственные слова.       Она идёт. Она никого не ищет.       Ничто не имеет смысла, не имеет веса. Её путь, её жизнь, её улыбка. Всё пустое, как ненасытный желудок, по-настоящему не испытывающий голода.       Время от времени небо полосует гряда разноцветных полос. Зелёных, красных, чёрных. Она не смотрит на них. Не идёт на их зов. В этом тоже нет смысла.       Она идёт. Её жизнь — сплошные шаги.       Проходят дни, а возможно — столетия. Никто вокруг не говорит, а она не спрашивает. Впереди возникает стена, высокая даже для неё. Выложенная камнем, неприступная. Защищающая что-то внутри. Кого-то.       Стена в жизни идущих — преграда и девятый вал. Каменный утёс, что рассечёт волну обнаженного месива скрюченных тел. Они не останавливаются, не замедляются.       Она идёт. Она часть толпы прокаженных.       И внезапно, впервые за всю невероятно долгую и бессмысленную бесконечность, она чувствует зов. Не такой, что гонит вперёд всех остальных, заставляя разевать пасть и бестолково размахивать руками, пытаясь зацепить кого-то. Нет.       Этот зов прорастает изнутри крепким сорняком. Заполняет пустоту, давит, рвётся наружу.       Она идёт. Её глаза словно бы оживают, скользя по каменной гряде высокой стены. До неё ещё полдня пути, но она уже видит, как высока эта преграда.       «Я обязательно тебя разыщу».       Она. Это говорила она. Но кому? Зачем?       Она идёт. Она ищет в звенящем тишиной вакууме своей головы ответы на внезапно возникающие из темноты вопросы. Ей бы спросить, кто она, как здесь оказалась, что с ней стало… Но волнует её лишь зов, влекущий за стены, и данное вечность назад обещание.       «Обязательно разыщу».       Кого? Кого же ты ищешь?       Ребёнка? Мужа? Брата? Пожилых родителей?       Кто остался там? Кого ты потеряла? Кому обещала вернуться?       «Дина».       Она идёт. И впервые путь этот обзаводится целью.       Стены действительно высокие. Гладкие. Непреступные. Ей не перебраться, не пробиться, не достучаться. Из горла рвётся протяжный стон, животный рык неудовлетворенного голода. Только голод теперь испытывает сердце, внезапно забившееся, внезапно почувствовавшее что-то.       Ей кажется, будто прямо из груди протянулась нить. Протянулась туда, за каменную ограду. Крепкая нить. Нерушимая связь. Кто-то держит другой конец.       «Дина».       Это её имя. Оно обретает вес, форму. Воспоминания. Она помнит, что её так звали. И среди сотен безликих голосов и интонаций выделяется один.       «Дина. Дина, я тебя…»       Она бьётся в стену. Она ходит вдоль неё, снова и снова пытаясь отыскать лазейку. Тяга становится сильнее, мучительнее.       «Дина!»       Она больше никуда не идёт.       Она кружит голодным коршуном, выжидающей проникновения яда в кровь гадюкой. Ждёт обвала, землетрясения, упавшей звезды с неба. Она впервые чувствует ход времени, замечает свет и сменяющую его тьму. Это становится новым проклятием. Новой пыткой.       Кто-то ждёт её с другой стороны. Кто-то хранящий отпечаток реальной жизни.       Она ходит вдоль стен, скалясь их холодному равнодушию.       Она больше никуда не идёт. Она полна ожидания.       Всё происходит мучительно медленно и запредельно быстро. Длившаяся вечность пустота обрывается разрушительным ударом одного из них.       Нет, поправляет себя, он не один из них. Он точно другой. У него есть разум. Есть воля. Есть начало пути и есть конец. И, самое главное, у него есть цель.       Разрушить стены и впустить смерть внутрь.       После оглушительного грохота обрушившейся стены, она слышит только вопли. Вопли ужаса, отчаяния и боли. Она слышала их раньше. Но никогда — так много. Так громко. Так близко.       Ей хочется идти быстрее. Но ход вещей и собственное тело не в её власти. Её ведут древние инстинкты и пророчества старцев. Её ведут сила мироздания и танец космических глыб.       Она идёт. Она никогда ещё не шла с таким желанием.       Этот маленький город полон смерти и крови. Полон разрухи и ужаса. Разлетевшиеся валуны уничтожили десятки домов. Убили сотни людей. Но оставшиеся в живых должны им завидовать. Лучше быть раздавленным, чем разжёванным. Лучше умереть сразу, чем иметь глупую надежду на спасение. Нет ничего хуже надежды.       Она не трогает никого из них. Она идёт вперёд, слыша зов всё отчётливее. Громче звучат и слова. Слов становится больше. Они обрастают костями и плотью.       «Гриша, послушай, в кого бы я ни превратилась, я обязательно тебя разыщу!»       Гриша. Гриша. Это имя делает больно. Оно скользит внутри острозаточенным кинжалом. Вспарывая внутренности, вспарывая воспоминания. Она «видит» его лицо и на глаза, на пустые стеклянные глаза просятся слёзы. Но она не плачет.       Она идёт. И вой её подобен воплю умирающего.       Она идёт и наконец находит то место. Место, к которому её тянуло всё это время. Место, откуда доносился тот зов.       Гриша. Здесь живёт Гриша.       Она видит мальчика и девочку. Они пытаются поднять балки, чтобы освободить кого-то из-под завала. Но даже ей понятно, что это бесполезно. Мальчик горит алым в её глазах. Это отпечаток. Отпечаток той связи, что бьётся в ней вторым сердцем. Он связан с Гришей, и она знает почему.       На лице её улыбка, но внутри — настоящая агония. Её не ждали здесь. Её забыли. Оставили. Бросили среди сотен бредущих, уродливых тел. Её похоронили.       Она кричит снова, но в звуке, вырвавшемся на волю, нет и капли той боли, что она испытывает.       Она идёт. И путь её оказался бессмысленным.       Боль переливается яростью. Боль бурлит ядовитым гневом. Боль оборачивается ненавистью. Она хочет стать частью этой первобытной жатвы. Вокруг не слышно ничего, кроме предсмертных воплей и хруста. Хруста черепиц, деревянных телег и хрупких костей. Город становится адом. Город превращается в могилу.       Всё больше и больше ненасытных гостей пребывает на кровавый пир.       Внезапно появляется мужчина. Кажется, что он нападёт, но она знает, что нет. Она молчит, улыбается, но видит больше других. Она видит труса. И не ему её останавливать.       Мужчина сбегает. Но берёт с собой и детей. Забирает отмеченного алым мальчика. Она кричит, но не в её власти догнать его. Не в её власти стать хоть чуточку быстрее.       Она идёт. И в ней нет ничего, кроме злобы.       Она слышит крик и видит, кто остался под балкой. Улыбка почти рвёт ей скулы, силясь стать гримасой ярости. Это женщина. На ней тоже метка. Не такая яркая, как у мальчика. Но алая.       И она знает почему.       Вопль рвёт грудную клетку. Сотрясает её уродливое неуклюжее тело. Выжигает внутри всё, всё без остатка, оставляя место лишь слепой ненависти. Она останавливается. Неуклюжие руки торопливо убирают препятствие. Тянут извивающееся тело наружу. Она поднимает её выше. Ближе к своему лицу. Она хочет её страха. Хочет её ужаса. Хочет, чтобы та видела своё отражение в глазах, полных безумия.       «Я не нашла тебя, Гриша. Но я нашла её».       Она сворачивает ей шею, наслаждаясь хрустом. Впервые по-настоящему улыбаясь. Никогда в ней не было столько радости. Благоговейного восторга и торжества. Она тянет бездыханное тело к своему рту и смотрит. Смотрит на того мальчика. Мальчика, отмеченного алым. Улыбается для него как можно шире.       И сжирает его мать без остатка.       Её кровь стекает по горлу живительным эликсиром. Волшебной отваром лесной ведуньи. Магическим зельем, наделяющим тело невиданной силой. Месть ещё никогда не была такой сладкой.       Она слышит крик мальчика. Видит его взгляд, полный боли и ужаса. И упивается им. Упивается им сильнее, чем проглоченной плотью. Она обещает себе добраться до него. Сегодня. Завтра. Через год или три.       Спустя две тысячи лет.       Она найдёт его. Она до него доберётся. Ведь лишь в пути этом её предназначение.       Она. Идёт.