Воскресное чаепитие

— Не передадите ли мне сахар? — спрашивает Вадим так любезно, как в плену не спрашивал. Ещё бы: там не нужно ни соблюдать нормы этикета, ни держать строгую осанку, сидя в три погибели. Получив желаемое, Вадик максимально утончённым жестом сыплет две ложки и отставляет сахарницу в сторону. — Премного благодарен. Чай невероятно вкусный, что с сахаром, что без сахара, и в целом ему ни в коем случае не пристало жаловаться на своё положение. Однако, как всегда, есть нюанс: сахарница размером с девичий кулачок, да и всё остальное Вадиму, как кукольное. Сегодня у Алтана воскресное чаепитие, а Вадик — почётный гость. Детская мебель выполнена искусно, он и сам бы себе такой комплектик на кухне поставил: нейтральные цвета, материалы высшего качества, да и пацану, видимо, на своём стульчике невероятно удобно. Неудивительно, в его-то возрасте! (Вадик честно пытается вспомнить, семь хозяйскому сынку или уже восемь, но он всегда был силён только в датах исторических.) Очередной нюанс заключался в том, что мебель делалась под размеры её главного пользователя, а потому и на стул Вадиму нельзя было даже дышать — тот мог развалиться от одного его тяжёлого взгляда. Так что усадить почётного гостя пришлось на полу, спасибо хоть, на подушку. Подобных излишеств он не понимал и мог только посмеиваться, вспоминая, как с раннего детства рисовал каляки за крепким дедовским столом, едва доставая до столешницы. У богатых свои причуды, и одной из них был пацан, которому бы бегать с палкой по крапиве, но который с детским упоением разрезал сейчас пирожное не взрослым, однако вполне настоящим ножом. — Не попробуете ли это чудесное блюдо? — лепечет Алтан. Вадим улыбается в чашку. Видимо, ребёнка сильно впечатлили званые ужины, вереницей проходящие в особняке перед праздниками, и тот решил переиграть взрослых в манерности и витиеватости. Вадик тоже в детстве пытался повторять за взрослыми: пил яблочный сок, делая вид, что это пиво, курил соломку и даже зачем-то побрился лет в девять — на щеке до сих пор едва заметный шрам. — Из ваших рук — всё, что угодно, — он соглашается и принимает тарелочку с уже нарезанным кусочком. Алтан гостеприимный и заботливый, и Вадим готов будет драться за этого ребёнка, если его вдруг решат превратить в высокосветскую гадину. Не то чтобы его волновали чужие дети, но какая-то вера в светлое будущее и хороших людей пробуждала некоторые, оставшиеся где-то глубоко в тканях сердца, нежные чувства. Пацан хлопает ресничками и хихикает; его бы в рекламе снимать — с прилавков сметут даже брокколи, если на упаковке будет такое лицо. О том, какое оружие может вырасти из этакой маленькой красоты, Вадик старается не думать. Вместо этого он так аккуратно, как может (в пустыне особо не учат, какую вилочку использовать для десерта; на историческом в его захудалом городском вузе, впрочем, тоже), подцепляет кусочек, даже несколько польщённый честью отобедать с будущим хозяином дома. Охрану не сажают за стол, ей не предлагают чай и не режут пирожные, но Вадик — это другое. У Вадика широкие плечи, на которых удобно катать лёгкого ребёнка. У Вадика свежая татуировка, очень большая и очень красивая — и он даже позволяет раскрасить её фломастерами, когда появляется игривое настроение (ходит так потом ещё неделю, потому что канцелярию Алтану покупают что надо — хер отмоешь). А ещё Вадик хорошо умеет развлекать пацана, когда того надо сопроводить в какой-то далёкий путь, и уж это добавляет сразу тысячу очков в его, прямо скажем, херовую карму. Поэтому на приглашение, прозвучавшее в наполненной Дагбаевыми гостиной, он удивляется, но считает действо вполне закономерным. Если, конечно, не вспоминать лицо Юмжит, которая, в силу возраста и ядовитого ума, считает Вадима тупым амбалом, которому можно поручить лишь охрану, но которого нельзя допускать сильно глубоко внутрь дома. Хорошо, что маменька сослала дочу в школу-интернат, где та с лучшими (набитыми долларами) умами постигает науки и приезжает лишь на редкие каникулы. Меньше стресса для и так сильно растрачивающего эмоциональный ресурс наёмника. Ест Вадик быстро. И потому, осторожно отодвигая дорогую тарелку подальше от края стола, он имеет достаточно времени, чтобы рассмотреть Алтана, как-то диковато медленно поедающего свою порцию. — А сладким тебя нечасто балуют, да? — вырывается сочувственный вопрос, который не задавать бы и так шуганному пацану. Тот отрывается от царственного действа и смотрит на гостя с таким непониманием, будто у него спросили содержание «Войны и мира». — Почему? И правда, почему? Вадик понимает, что пояснять весь ход своих мыслей бессмысленно и тупо, и потому просто отвечает: — Не знаю, мне… показалось. Аккуратные чёрные бровки приподнимаются в осуждении. — Когда кажется — креститься надо. — Так ты ж некрещёный. — А мне ничего и не кажется, — Алтан как ни в чем не бывало разламывает десертной вилочкой остатки пирожного и с удовольствием отправляет в рот. А затем смотрит прямо в глаза. Вадим еле удерживается от того, чтобы громко хлопнуть себя по коленке. Всё-таки вырастет из этого пацана зараза, но какая зараза! Вадик, наверно, и не увидит. Краем своей не сильно светлой души он даже чуточку, совсем немножко жалеет. Они съедают ещё по пирожному, упражняются в речевых витиеватостях и выпивают, кажется, просто невозможное количество чая. Вадик выходит из дома довольный, но с каким-то скребущим предчувствием, которое появилось то ли из-за изменившегося взгляда госпожи Дагбаевой, то ли из-за брошюрки частной школы для одарённых, которую он приметил на журнальном столике в гостиной. С Алтаном они столкнутся спустя много лет. Он будет куда более искусен в забалтывании гостей, но настоящим мастерством станет способность капать ядом, как самая настоящая тварь. Случится то, чего Вадим так сильно не хотел — из солнечного ребёнка вырастет холодная гадина, не подпускающая близко даже старых знакомых. Сам Вадик тоже изменится — смотри, золотой мой, татуху цветом забил, больше не сможешь пораскрашивать, а? Смотри — я одеваюсь как ляпок красной гуаши, отчитаешь меня, как других подчинённых? Смотри — я хлебаю чай, как деревенщина, тебя же так бесит этот звук, покажи мне хоть одну эмоцию, непробиваемая ты змеюка, хотя бы одну. Он ведёт себя так, как малолетний Алтан не вёл. Тому всё равно, как было всё равно, когда они впервые встретились через столько времени. И Вадик уже машет рукой, думая, что его окончательно испортили и всё-таки вырастили подобно сестре, в лучших традициях змеиного гнезда, несмотря на все усилия матери. Вот только в один день Вадим вытаскивает Алтана из такой адищи, в какую и самому-то страшно лезть было, не то, что оставлять там переоценившего себя парня. Тому только что наложили несколько швов, но он упорно ходит по кабинету, одетый, как на парад. — Мне показалось, что без моей помощи ты бы не выбрался, — честно признаётся Вадим, забив хер на субординацию. Ему этот пацан стонал на ухо, стоило неаккуратно перехватить, так что желание играть в начальника и подчинённого отпало, оставив место раздражению чужим рискованным поведением. И тогда, вот тогда Алтан наконец отмирает и становится похож на человека. Он бьёт ладонью по полке камина, подскакивают семейные фотографии. Смотрит на застывшего от таких перемен Вадика, а взгляд вдруг такой, что тот бы душу продал, не задумываясь. Глаза, которые, казалось, потеряли блеск и цвет, горят как кипящее вино. — Когда кажется — креститься надо, — шипит Алтан совсем не возвышенно-аристократично-нейтральным голосом, какой Вадим привык слышать за месяцы работы рядом. И в ответ на забавную фразу он, не раздумывая, выдаёт: — Так ты ж некрещёный. — А мне ничего и не кажется, в отличие от тебя! Алтан замирает, зло глядя Вадиму в глаза, дышит часто и тяжело. И, кажется, понимает, что только что разрушил весь свой имидж бесстрастного начальства, которым так старательно скрывал не исчезнувшие никуда эмоции. Они уже не пьют вместе чай, да и пирожные Вадику даже не предлагают. Но, повторив диалог многолетней давности в совсем другой обстановке, оба думают о том, что ещё не всё обратилось в пепел.