Я не отпущу

Вдох. Выдох. Смотри в глаза. — Смотри мне в глаза! — требовательно. Ямамото и смотрит — поднимает покорно взгляд на того, кто вцепился в его руку, не давая упасть. На парне их школьная форма, чуть широкая в плечах, волосы рыже-русые, буйные и на вид ужасно колючие, а глаза — глаза еще более удивительные, чем рыжая шевелюра в Японии. Большие, серьезные, карие-карие. Почти злые. — Почему ты здесь? — спрашивает Ямамото, чувствуя зуд под гипсом. Чувствуя желание поморщиться от неприятного ощущения сдавливания: руки незнакомца были удивительно сильными, прижимали к сетке-ограждению решительно и почти больно. Ямамото чувствовал много всего — и мало из этого было хорошим. Губы сжимались, морщинки от улыбки становились совсем отчетливыми, болезненными, мешки под тупо глядящими, полуприкрытыми глазами поглощали тень, которая ложилась на них от наклона головы Такеши. Он давно нормально не спал. Он не помнил, когда в последний раз у него появлялся аппетит. В памяти не сохранилось точного времени, когда он в последний раз улыбался и смеялся искренне, а не зажимая где-то внутри истерику, припирая ее к задней стенке и шипя: тихо, мол. Никто не должен увидеть тебя. Когда он плакал, а не перебирал молчаливо в уме способы самоубийства и их достоинства и недостатки? Когда говорил с отцом откровенно? Говорил ли когда-то с ним так? Парень за сеткой сощурился. — Я не даю тебе совершить ошибку. — Правда? — На губы просилась улыбка, но Ямамото не захотел пускать ее. Он продолжал смотреть тупо и отстраненно. — Где я ошибаюсь? Парень резко выдохнул. Вдохнул. Сильнее сжал пальцы на руке и одежде Ямамото, прислушался к чему-то как будто. Ответил: — Ты хочешь все закончить. Обрубить при первой большой трудности. Я понимаю: ты умрешь, ничего не будет, какая к черту разница, что там, в будущем, в теории. — Карие глаза прижались к его в пристальном взгляде. — Но ты ошибаешься. Тебе стоит пережить это, чтобы понять, почему. — Зачем мне это переживать? — спросил Ямамото устало, приваливаясь лбом к решетке. Смотрел бесцветно. Безразлично. — Я могу это просто закончить. — А твой отец? — спросил вдруг этот парень. Внутри Ямамото что-то вздрогнуло и хрустально звякнуло ровно мгновение. — Он знает, что ты чувствуешь? Он не поддержал тебя? Поэтому ты хочешь закончить? Глаза у парня — карие-карие, строгие; Ямамото представляет, как так же на него в детстве смотрела бы мама. Он бы пришел домой в синяках и грязи, на нем были бы шорты и майка, и он сопел бы носом, отворачиваясь от ее строгих глаз. — Как тебя зовут? — спросил Ямамото, безотчетно глядя в чужие глаза. Большие и строгие. Глядя в них, хотелось оставаться на твердой земле. Еще послушать нотаций и объяснений, ответить на вопросы, посмеяться над волнениями… как-нибудь потом. Сейчас сил не было. — Тсунаеши, — сосредоточенно отозвался парень, — Савада Тсунаеши. — Савада Тсунаеши, — повторил глухо Ямамото. Блеклая улыбка расцвела на его губах. Издалека донесся вой сирен. — Ты немного говоришь, Савада Тсунаеши. Это хорошо. — Он устало прикрыл глаза, почувствовал почти непреодолимое желание расслабиться, забыть обо всем. Перестать за что-либо держаться. — Когда-нибудь, может быть, мы поговорим так еще. Сильные руки вцепляются крепче, ближе притягивают, отчаяннее. Ямамото думает: может быть, стоит помочь? Напрячься… Но сил не хватает — последние ушли на ту дурацкую улыбку, которая ничего не значила. Хочется, чтобы Тсунаеши его отпустил. Чтобы свободное падение и яркая боль в самом конце, лужа крови настолько большая, что похожа на крохотное озеро. Чтобы все закончилось, потому что даже на строгие глаза — даже на них, оказывается, нужно ужасно много энергии. А ее у Ямамото излишка не было. Только руки чужие дрожат, но не отпускают. А сирены уже, кажется, под ногами. — Я понимаю, — с натугой повторил Тсунаеши. Ямамото слышал гулкое эхо его слов, не понимая ни звука. — Я не отпущу.